— Может быть, и не приедет. — Он допил бренди и минуту смотрел в пустой стакан. — Кстати о юристах, — медленно произнес он, — у кого завещание Филипа? Ты, по-моему, говорил мне, что он перешел в другую фирму поверенных, когда решил лишить Джонаса наследства?
Вот тогда-то, впервые со времени сообщения о смерти Филипа, я позволил мыслям о моем будущем выплыть из подсознания и посмотреть мне в лицо.
Я стал хозяином Пенмаррика. Все, что мне нужно теперь сделать, — это пойти в «Поумрой и Поумрой» в Сент-Джаст, чтобы забрать завещание Филипа и показать всему миру, что наконец после долгого сопротивления Пенмаррик попал в руки единственного человека, который любил его больше, чем любое другое место на свете.
Справедливость — перекошенная, странная, но все равно узнаваемая, подняла окровавленную, побитую голову и посмотрела мне прямо в глаза.
К своему удивлению, я обнаружил, что Филип оставил в завещании детальные инструкции о своих похоронах. Он хотел быть похороненным в Зиллане, рядом с отцом, или, если не будет места, в ногах у могилы отца. Принимая во внимание тот факт, что всю жизнь Филип и отец скандалили друг с другом, я не мог не счесть это условие крайне странным, но оно было написано черным по белому, и он подписался под документом, значит, сомневаться не приходилось. Остальное было просто. Согласно завещанию отца он оставил мне деньги и собственность, а все свои личные вещи, о которых не упоминалось в отцовском завещании, — Эсмонду.
— Значит, он составил другое завещание, — сказал Майкл Винсент, сидя в своем офисе, как усталый старый паук, цепляющийся за свою плотно свитую паутину. — Я об этом догадывался. Я понимал, что ему было неловко обращаться ко мне, что Саймон-Питер и Джонас — братья, хотя предыдущее завещание составлял я, и Саймон-Питер не имел к этому никакого отношения… Бедный малыш Джонас… Это будет большим ударом для Ребекки. Мне кажется, она до сих пор верит, что ее сын — наследник Филипа.
Но мне не хотелось думать о Ребекке. Я знал, что она придет в ярость, как только узнает, что я лишил Джонаса наследства, но в то время у меня и без того дел было по горло, чтобы еще волноваться о наших будущих отношениях.
— Впредь я решил консультироваться с «Поумрой и Поумрой» по всем вопросам юридического характера, — вежливо сообщил я Майклу. — Может быть, вы могли бы устроить так, чтобы все соответствующие бумаги попали к ним? Мне неловко расставаться с вами после того, как вы так долго служили нашей семье… — Я увидел, как он покраснел, когда я отозвался о нем, как о человеке, стоящем ниже меня на социальной лестнице. — Но вы мне никогда не доверяли, а я не доверял Саймону-Питеру, поэтому нам будет сложно вместе вести дела в дальнейшем. Благодарю вас за все, что вы сделали для Пенмаррика в прошлом, и заверяю вас, что чрезвычайно благодарен вам и вашей фирме…
Это казалось мне справедливой местью за всю его ненависть ко мне и вечные попытки помешать.
Я вышел из его офиса и вернулся в Пенмаррик. Лиззи с мужем мы ждали в тот же вечер, а Адриан должен был сесть в поезд, когда тот остановится в Эксетере. Надо было столько всего сделать, столько организовать. Хлопоты, связанные с похоронами Филипа, оставляли мне мало времени на раздумья о Жанне, но мне удалось заехать к Доналду и сказать ему несколько слов сочувствия, как бы бессильны они ни были. Похороны Жанны должны были состояться в Пензансе на следующий день после похорон Филипа в Зиллане. Я предложил помочь, чем смогу, но он сказал, что понимает, что у меня и так много забот, и добавил, что даже не ожидал такого сочувствия со стороны многочисленных друзей Жанны.
Вернувшись в Пенмаррик, я обнаружил у дверей машину. Хелена была одета для выхода. Она, конечно, была в черном, и траур не шел настолько ей, что она казалась постаревшей и некрасивой. Ее светлая кожа казалась совсем прозрачной, выдавая чрезвычайное переутомление, но она была совершенно спокойна. Все эти ужасные дни я не видел Хелену иначе, как полной самообладания.
— Я как раз собиралась на ферму, чтобы навестить твою мать, — сказала она. — Я собираюсь сообщить ей о Жанне. Я позволила тебе нести груз сообщения о смерти Филипа, но о Жанне скажу ей сама. Не думаю, что эта новость сильно поразит ее. Она даже может и не понять, что я скажу. Все-таки есть предел человеческому горю.
Я понимал, что она имеет в виду себя, пытается объяснить свое холодное, неестественное поведение. Пытаясь ей посочувствовать, я неловко произнес:
— Тебе не надо ехать к матери, Хелена. Тебе и так досталось. Я сам скажу ей о Жанне.
— Нет, я сама хочу ей сказать. Спасибо, Джан, все в порядке. Я
— Когда все закончится…
— Ах, да, — безразлично сказала она, — я опять отправлюсь за границу, как после смерти Джерри. Отъезд помогает успокоиться. А когда вернусь, думаю, что поеду домой в Уорикшир. Я была там счастлива, в деревне, где я жила, у меня есть друзья. Я не хочу больше оставаться в Корнуолле. Он не принес мне ничего, кроме несчастья и трагедий. Я вернусь в Хенли-ин-Арден и начну все сначала.