А разве я должен был поступить иначе? Неужели ты хочешь сказать, что тогда я… открыл бы водопад… и все, что ты описываешь? Может быть, ты прав. Может быть, так и нужно было сделать… Ты не поверишь, но сейчас, в эту минуту я не просто чувствую — я знаю, что наш сине-зеленый мир далеко не единственный во Вселенной (глупо и дико думать иначе!); что где-то, и далеко, и близко, бесконечно далеко и совсем близко, жизнь и разум тоже одолели пустоту… и не в одном, а во множестве мест и множеством способов… и что там нас ждут и предчувствуют наше появление точно так же, как и мы их ждем… чтобы наконец убедиться, что все эти летящие с головокружительной скоростью капли, брызги и струи — частицы одного водопада.
Какие они, эти другие? Неужели это не просто множественная форма вопроса, который мы неизменно задаем себе, услышав незнакомый голос, увидев новое лицо или, согласно ритуалу, протягивая ладонь неизвестному человеку? И разве только в таких случаях задаемся этим вопросом? Разве я знаю тебя хуже, чем вахтера киноцентра, с которым уже много лет каждый вечер обмениваюсь приветствиями, а сам даже не помню, как его зовут… сейчас, когда я часами просиживаю в одиночестве, курю и думаю о невероятно прекрасном сценарии, который воспламенит меня; сейчас, когда не работаю, сейчас, когда не знаю, буду ли работать вообще… Да ведь я вижу тебя яснее, чем собственную потрепанную шкуру в зеркале! Веришь? Мне даже кажется иногда, что мы с тобой беседуем в тихом сумраке комнаты, и ты все так же неизъяснимо просто объясняешь мне нечто, во что я не могу вникнуть как следует. Слушай, давно хочу спросить: что ты скажешь, если я попробую сделать о тебе фильм?
Ага, удивляешься? Ты просто никак не хочешь поверить, что я ничего, совершенно ничего не умею делать, — кроме кино! Или ты считаешь, что твоя бесплотность — непреодолимая помеха! Ошибаешься, друг! В сущности, мы снимем вполне материальную историю, но такую правдивую, такую честную, что за ней можно будет уловить дыхание
К черту! Зачем я отнимаю у тебя время? Ты же сам сказал, что неспособен чувствовать, и значит, не знаешь, каково человеку, когда на него летит огромный грузовик, не поймешь, как это страшно, когда он толкает тебя на переезде под поезд, не поймешь, какой это ужас, когда зеленое чудовище караулит за поворотом или мчится навстречу в темном туннеле… Хочу себе представить, как ты живешь там у себя… неподвластный эмоциям, желаниям, страстям, подсознательным побуждениям… полуночным кошмарам… ни тебе опухолей, ни ломких костей и страдающего от боли мяса… независимый от самих богов — Времени и Пространства; ты существуешь — великий, бесплотный и совершенный, а зачем? Для чего? Знаешь ли ты, для чего существуешь, раз так мало можешь сделать руками, которых у тебя и нет? Письмо в пять страничек, которое я накатаю за полчаса, отняло у тебя одиннадцать лет и семь месяцев, да еще три дня. Господи, да на твоем месте я бы просто повесился!
Извини меня, я опять не знаю, что говорю.