— Не тоже, а почти исключительно об этом, понял? Я просто не знала, куда деваться! Это надо же такое выдумать! А дружок твой не то цепь какую-то чистит, не то сладкого ему не дают, не помню уж, какие он для себя придумал пытки. — Тут мать вспомнила, что сама терпит пытку, сидя в туфлях на высоких каблуках, и поспешно сняла их, а Костик услужливо принес шлепанцы. — Все сразу догадались, чьи это проделки.
— А кто рассказал? Пуся? — спросил Костик с совершенно убитым видом.
— Что еще за Пуся? Никакая не Пуся, а молоденькая учительница. Она, бедняжка, все за чистую монету приняла, расстроилась прямо до слез!
— Это не учительница. Она только еще учится на учительницу.
— Ни стыда, ни совести у вас нет…
После ужина, когда Костик мыл посуду — теперь ежедневно была его очередь, так как Алиция уехала в отпуск, — мать пришла на кухню и, тяжело опустившись на табуретку, спросила с беспокойством:
— Костик, скажи мне правду! Только, слышишь, чистую правду! Откуда у тебя деньги?
— Какие деньги?
— Которые ты якобы дал… Солянскому?
— А что? Я правда ему одолжил.
— Ты даешь взаймы деньги?! Нет, просто уму непостижимо! Говори сейчас же, откуда они у тебя?
— Чего ты так нервничаешь? Что я, маленький, что ли? Тоже мне деньги, подумаешь! Алиция дала двадцать злотых на кино за то, что мы с Марцином белье сняли за нее. В кино мы не пошли, ну я и дал ему.
— Двадцать злотых! — ужаснулась мать. — Такие деньги тратить на кино! Вот уж не подозревала, что Алиция такая транжирка, швыряется деньгами без нужды.
— Нужда-то, положим, была. Она в новый костюм вырядилась и помчалась куда-то сломя голову, — рассказывал Костик, довольный, что удалось переменить разговор.
— Да… А теперь ни с того ни с сего в отпуск укатила… — вслух размышляла мать. — Собиралась осенью, и вот вдруг приспичило… Сдается мне…
Она не договорила, а Костик не расспрашивал: своих забот хватало.
До конца учебного года оставалось два дня, а маме взбрело на ум, чтобы он на другую парту пересел. Ну кто сейчас пересаживается? И главное, зачем?
В среду с самого утра стояла страшная жара. И директор распорядился отправить детей в парк.
И хорошо сделал, потому что в учительской тоже становилось жарко, хотя и не от солнца.
— В лагерь не поеду, никто меня заставить не может! — упрямо твердила Скочелёва.
— Как же так? Ведь вы сами согласились несколько месяцев назад, — неизвестно в который раз терпеливо повторял Томашевский.
— Прекрасно помню. Можете мне не напоминать, — отвечала историчка. — А теперь вот заявляю, что не поеду. Пусть другого начальника лагеря назначат.
— Вы шутите! — воскликнула математичка. — В последнюю минуту? Когда у всех путевки и билеты в кармане? Послезавтра все разъезжаются, а я завтра ночью уезжаю.
— Я тоже человек! Тоже имею право отдохнуть! И потом у меня на многое глаза открылись.
За несколько минут перед тем в учительскую вошел директор и молча прислушивался к спору. Потом сказал:
— Не хотите ехать — заставить вас мы не можем. Найдем какой-нибудь выход из положения. Но объясните, по крайней мере, что произошло? Еще вчера вы были полны энергии, делились со мной своими идеями и планами, как лучше организовать жизнь в лагере, а сегодня…
— Вот именно: идеями! Вы попали в самую точку! Боюсь, в лагере на меня обрушится такая лавина смелых, оригинальных идей, что мне это будет не по силам. Я сама понимаю, отступать поздно, но только вчера мне многое стало ясно — на родительском собрании в шестом «А». Солянский — это действующий вулкан. Ни днем ни ночью я не буду знать покоя! Мои идеи плюс его — согласитесь, это многовато.
— Короче говоря, вопрос стоит так: или вы, или Солянский?
— Совершенно верно. Вы необычайно проницательны, — кисло улыбнулась Скочелёва. — Я знаю, у Солянского найдутся здесь горячие заступники.
— Не надо преувеличивать.
— Я не преувеличиваю. Разве ученику, совершившему столько проступков, не следовало снизить отметку по поведению? Я считаю, что следовало. Но проголосовали против моего предложения. Я смолчала. Но когда вчера я узнала еще о нескольких его затеях, мне стало ясно, что ждет, меня в лагере. Нет, покорно благодарю!
— Серьезное что-нибудь? — спросил директор усталым голосом.
— Да нет, пожаловались Зосе, будто их родители истязают, — нехотя объяснила пани Пусек. — Чтобы урок сорвать. А Зося по наивности поверила. Может, действительно, ребят подбил на это Солянский, только оригинального тут мало. Я даже где-то читала…
— Оригинального! — подхватила Скочелёва. — Хорошенькое дело! Вот и поезжайте вместо меня в лагерь. Солянский очень обрадуется. Мне кажется, он питает к вам особую симпатию.
— Насколько позволяет мне судить мой скромный педагогический опыт, доверие детей только помогает в работе. И если б не курсы, которые я обязана посещать летом, с удовольствием поехала бы. И в будущем году прошу иметь меня в виду, хотя у меня нет такого опыта, как у вас.
— Итак, — сказал директор, — ближе к делу. Если Солянский не поедет, тогда…
— Тогда я согласна, — совсем другим тоном заговорила Скочелёва, понимая, что добилась своего.