Читаем Не оглядывайся назад!.. полностью

– Да живи, мне-то что, – сразу перешла она на «ты». – Вон топчан стоит свободный в углу, у буржуйки. А я в другой комнате сплю. И зовут меня вовсе не Синильга, а Света. Это местные меня так величают, начитались Шишкова… Так какой мне дать ответ на запрос?

Я сразу догадался, что пришедшая на метеостанцию телеграмма – элементарная ошибка. И некто Н. Е. Трусов просто перепутал таёжную Токму с каким-то сельскохозяйственным районом Красноярского края.

– Садись, передавай, – решительно сказал я и начал, расхаживая по комнате, диктовать: – Снега выпало метр. Падает ещё, задержать – не можем. Подпись не надо. Просто – метеостанция посёлка Токма. Да, можно ещё прибавить: через неделю сможем выслать данные по заготовке пушнины… Всё! Я думаю, этого будет достаточно.

В последующие дни мы со Светланой как-то очень быстро сдружились. Она много читала и любила обсуждать прочитанное. В её чистой и уютной комнате, на самодельной полке разместились книги многих, любимых и мной, авторов. Девушка делилась со мной, как с более старшим, своими самыми сокровенными мечтами, в том числе и о том, что она очень хотела бы попасть в международную экспедицию в Антарктику – радистом или метеорологом. Собственно говоря, это была её главная мечта, вокруг которой крутилось уже и всё остальное. Ко мне она относилась доверительно и просто, как к брату.

Иногда, разомлев от жара буржуйки, Света закрывала книгу, перебиралась на топчан и, положив голову мне на колени, начинала мечтать.

Вот бы съездить, хоть один раз, в Москву! А лучше – спасти какую-нибудь международную экспедицию в Антарктике (отчего её так тянуло на этот белый и холодный континент?), первой приняв сообщение о бедствии и их координаты. И прославиться потом на весь мир, как тот никому не известный радиолюбитель-самоучка, что принял сообщение экспедиции Нобиле, когда дирижабль итальянского генерала разбился в Арктике.

В такие минуты я молча гладил её по волосам и действительно чувствовал себя её старшим братом, которым быть не желал. Мне хотелось совсем другого – наклониться и поцеловать Синильгу в её полуоткрытые пухлые детские губы…

Однако поцеловались мы с ней за те три дня, что я пробыл в Токме, только однажды. Да и то – прилюдно. Когда за мной прилетел вертолёт.

– Скорей, скорей! – поторапливал лётчик, а я всё никак не мог выпустить из своих рук теплые ладони Синильги, вышедшей на крыльцо проводить меня. Мне казалось, что стоит только мне разжать пальцы, и её руки вспорхнут ввысь, как вольные птицы.

– Иди, – высвободилась она. И, привстав на цыпочки, очень нежно поцеловала меня.

– Не боишься, что тебе за такое «кино» все косточки потом перемоют? – спросил я её, кивнув головой на зевак. Ребятишек и женщин, пришедших поглазеть на такой редкий в их краях вертолёт.

– Меня и так уже, наверное, всю перемыли за эти три дня, – спокойно ответила она. – К счастью, я совершеннолетняя, и сама могу решать любые проблемы. Иди… – ещё раз сказала она и слегка подтолкнула меня в спину. – И не оборачивайся, пожалуйста, а то я при всех разревусь. А это будет совсем уж некстати».

* * *

Девушка стояла у окна и неотрывно смотрела на Татарский пролив. Кажется, она не заметила моего появления в библиотеке. Когда я подошёл ближе, библиотекарша медленно, словно нехотя, обернулась, и я увидел, до чего она красива! Необычайною, нездешней красотой. «Лица своим необщим выраженьем…», как говорил Баратынский. «Даже слишком красива, чтобы можно было рассчитывать хоть на какой-то успех…» – определил я свои шансы.

Её изящная рука лежала на спинке стула, вплотную придвинутого к небольшому полированному однотумбовому столу.

«Библиотекарши рука была, как бабочка, легка…» – сразу припомнились мне стихи знакомого поэта от одного только взгляда на её невесомую кисть и, казалось, почти насквозь просвечивающие красивые пальцы.

Сбоку от окна, у которого она стояла, до самого угла довольно просторной комнаты, оклеенной синенькими, давно выцветшими обоями, с белыми невзрачными цветочками, простирались самодельные, добротные – из толстых, хорошо оструганных досок – полки с книгами.

– Вы ко мне? – спросила девушка очень приятным низким голосом.

– Если вы хозяйка здешних сокровищ: раритетов, фолиантов и всего прочего, а не случайно залетевшая в эти края Фея, то – к вам, – попытался я блеснуть остроумием, выпалив всё это как можно непринуждённее.

Девушка улыбнулась и, слегка растерянно от моего лобового комплимента, ответила:

– За Фею, конечно, спасибо, а спрашиваю я потому, что ко мне в библиотеку частенько забредают по ошибке. Видимо, потому, что магазин по соседству… Да и читателей своих я наперечёт знаю. А вот вас вижу впервые.

Она села на свой стул, указав мне на второй, стоящий у стола напротив.

«Да, родимый, – пожалел я себя, – такие «крепости» с наскоку не берутся. Здесь нужна длительная и упорная осада, на которую у тебя, увы, совсем нет времени. Разве что Удача подсобит, а так – нечего попусту и красноречие тратить…»

– Вы у меня первый посетитель за два рабочих дня этой недели, – с едва заметной грустинкой сказала библиотекарша.

Перейти на страницу:

Все книги серии Сибириада

Дикие пчелы
Дикие пчелы

Иван Ульянович Басаргин (1930–1976), замечательный сибирский самобытный писатель, несмотря на недолгую жизнь, успел оставить заметный след в отечественной литературе.Уже его первое крупное произведение – роман «Дикие пчелы» – стало событием в советской литературной среде. Прежде всего потому, что автор обратился не к идеологемам социалистической действительности, а к подлинной истории освоения и заселения Сибирского края первопроходцами. Главными героями романа стали потомки старообрядцев, ушедших в дебри Сихотэ-Алиня в поисках спокойной и счастливой жизни. И когда к ним пришла новая, советская власть со своими жесткими идейными установками, люди воспротивились этому и встали на защиту своей малой родины. Именно из-за правдивого рассказа о трагедии подавления в конце 1930-х годов старообрядческого мятежа роман «Дикие пчелы» так и не был издан при жизни писателя, и увидел свет лишь в 1989 году.

Иван Ульянович Басаргин

Проза / Историческая проза
Корона скифа
Корона скифа

Середина XIX века. Молодой князь Улаф Страленберг, потомок знатного шведского рода, получает от своей тетушки фамильную реликвию — бронзовую пластину с изображением оленя, якобы привезенную прадедом Улафа из сибирской ссылки. Одновременно тетушка отдает племяннику и записки славного предка, из которых Страленберг узнает о ценном кладе — короне скифа, схороненной прадедом в подземельях далекого сибирского города Томска. Улаф решает исполнить волю покойного — найти клад через сто тридцать лет после захоронения. Однако вскоре становится ясно, что не один князь знает о сокровище и добраться до Сибири будет нелегко… Второй роман в книге известного сибирского писателя Бориса Климычева "Прощаль" посвящен Гражданской войне в Сибири. Через ее кровавое горнило проходят судьбы главных героев — сына знаменитого сибирского купца Смирнова и его друга юности, сироты, воспитанного в приюте.

Борис Николаевич Климычев , Климычев Борис

Детективы / Проза / Историческая проза / Боевики

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза