Теперь Генри говорит, что я открыла ему новый мир и что он никогда еще в жизни не был так счастлив. И, право, – оказывается, что все окружающие меня никогда еще в жизни не были так счастливы. Во-первых, я просила Генри разрешить его отцу каждый день бывать на студии; ведь каждая киностудия должна иметь какую-нибудь изюминку, так в нашем случае почему не быть этой изюминкой отцу Генри? Во-вторых, что касается матери Генри, то она обстригла волосы, делает массаж лица и готовится играть Кармен; она во время своего свадебного путешествия видела в этой роли какую-то знаменитую актрису, мадам Кальве, и с тех пор всегда думала, что она могла бы сыграть Кармен гораздо лучше. Я ее не разочаровываю, а предоставляю ей возможность тоже наслаждаться жизнью. Наконец, сестра Генри с самой битвы при Вердене не была так счастлива, как сейчас, потому что у нее в управлении шесть автомобилей и пятнадцать лошадей, и она говорит, что кинематографическая профессия из всех тех, которыми она занималась со времени заключения мира, – всего больше напоминает ей войну. И даже Дороти счастлива, потому что уверяет, что за один этот месяц она нахохоталась больше, чем за целый год. А что касается мистера Монтроза, то я думаю, что он счастливее всех остальных, благодаря всей той симпатии, которую он получает от меня. Сама же я ужасно, ужасно счастлива, потому что, по-моему, величайшая вещь в жизни – это дарить другим счастье. И вот, пока все так счастливы, я думаю, не пора ли мне закончить мой дневник; я теперь к тому же слишком занята написанием сценариев с мистером Монтрозом, чтобы заниматься еще какой-нибудь литературной работой, а кроме того, так много времени уходит у меня на то, чтобы быть лучом солнца в жизни Генри, не говоря обо всех других делах и занятиях, что ничего другого, право, от меня больше и требовать нельзя. Так что я думаю, что надо мне сказать «прощай» моему дневнику и закрыть его с полной уверенностью в том, что все всегда устраивается как нельзя лучше.