- Добро, - не сразу обратился к ним отец Антоний и показал, куда складывать доски. В три ходки мальчики принесли и сложили порученный им груз и присели на деревянном полу церковки среди заготовок - прямоугольных дощечек с полукруглым верхом и с "плечиками" по бокам, глиняных чашек с водой и груды каких-то камушков.
- Отрочата, - подозвал отец Антоний Ваню и Васю, - надобе вапы терти.
Ваня и Вася оглядели все иконописное хозяйство, стараясь угадать, что же такое им требовалось тереть. Доски, глиняные черепки, камушки и кувшинчики, тонкие хорьковые кисти... Что же может здесь называться "вапой"? Ваня подтолкнул Онфима, укладывавшего принесенные доски друг на Друга:
- Что суть вапы?
- Вапы? - удивился Онфим Ваниной растерянности. - Вапами иконы пишуть.
Он принес ребятам по коричневому камушку и показал, как растирать, разминать их деревянным пестиком в глиняной чашке, "творити вапу". Работа была не из легких, пестик с трудом крошил гладкие края камушков, получался бурый порошок - охра.
- Добро, - похваливал ребят отец Антоний. Доска для будущей иконы в его руках была расчерчена пополам, и на каждой из половинок значились едва заметно начертанные слова: "Бориса ту написати", "Глеба ту написати".
Иконописец перебирал глиняные чашки с уже готовыми красками.
- Лазури ли възяти? - приговаривал он, как бы испрашивая совета у мальчишек и опуская кисть в ярко - голубую краску. - Али киновари? - Он мазнул по доске кистью из другой чашки, получился алый след. - Ярь-медянъка ныне добра, - похвалил отец Антоний, размешивая ярко-зеленую краску.
Его помощники усердно растирали бурые камушки в ровный сыпучий порошок, а Онфим доливал в их глиняные чашки квасу из небольшого узкогорлого кувшинчика и выкладывал в них ложкой крупные яичные желтки. Так готовилась "вапа" - краска, которой исполнялось "писанье честьныхъ иконъ".
- Отче, - подал голос Онфим, - а что имеши писати ныне?
- Два брата Борисъ и Глъбъ, - ответствовал отец Антоний. - Ведаете ли, яко Борисъ и Глебъ быста сыны Володимера князя, крестивъшаго землю Русьскую. Володимеръ же умре. И Святополкъ, сынъ стареишии, седе въ Кыеве по отци своемъ. Борисъ же плака ся по отци, и рече ему дружина Володимеря: "Се дружина у тебе и вои. Поиди сяди Кыеве на столе отьця своего". Он же рече: "Не буди ми възяти рукы на брата своего стареишаго". Святополкъ же приде ночью Вышегороду, отаи призъва вышегородьскые болярьце и рече имъ: "Не поведуче никому же убiите брата моего Бориса". И се нападоша акы зверье дивiи около шатра, и насунуша копьи и прободоша Бориса и слугу его. И положиша тело его принесши отаи Вышегороду у церкве святаго Василья. Окаяньнiи же си убiици придоша къ Святополку. Суть же имена симъ законопреступникомъ: Путьша, Талець, Еловить, Ляшько, отець же ихъ сотона. Святополкъ же окаяньныи помысли въ собе: се убихъ Бориса, како бы убити Глеба? И посла Святополкъ къ Глебу съ лестью, глаголя сице:
"Поиди въборзе отець тебе зоветь, не сдравить бо вельми". Глебъ же въборзе вседъ на конь съ малою дружиною поиде, бе бо послушьливъ отцю. И посла Ярославъ къ Глебу, глаголя: "Не ходи, отець ти умерлъ, а брать ти убiенъ отъ Святополка". Се слышавъ, Глебъ възъпи, плача ся по отци и по брате:
"Увы мне, Господи! Луче бы ми умрети съ братомь, нежели жити па свете семь". Се вънезапу придоша посланiи отъ Святополка на погубленье Глебу и повелеша вборзе зарезати Глеба. Поваръ же Глебовъ именем Торчинъ зареза Глеба, акы агня непорочна. Борисъ же и Глебъ еста ныне святая мужа, даста целебьныя дары Русьстьи земли: хромымъ ходити, слепымъ прозренье, болящимъ цельбы, печальнымъ утеху. И еста заступника Русьстеи земли молящася къ Богу о своихъ людехъ.
Рассказывая, отец Антоний легкими штрихами набросал на доске фигуры святых Бориса и Глеба. Святые явились на иконе в полный рост, держа в руках щиты. По краям отец Антоний расчертил икону на ровные квадраты, надписал их: "Ту Святополкъ убиваеть Глеба", "Ту Борисъ станомь стоить" - и объяснил, оборотясь к мальчикам: "Се икона съ житiемъ".
Мальчики поняли так, что "икона съ житiемъ" как книга с картинками, в ней будет выписана вся история жизни и подвигов святых Бориса и Глеба, та, что поведал им отец Антоний.