Стивена, однако, поместили не в блок «Альфа». Камера, в которую его, дрожащего и всхлипывающего, бросили конвойные, находилась в блоке «Фокстрот» – отдельном, меньшем по размеру автономном здании на территории тюрьмы. По мере того как проходили недели и по особому распоряжению начальника службы безопасности Потанаса Стивена продолжали хаотично переводить из камеры в камеру, он постепенно начал ориентироваться в обстановке. Блок «Фокстрот» разделялся на три крыла: F1, F2 и F3. Стивен находился в F1, предусмотренном для заключенных в «дисциплинарной изоляции». Здесь ему приходилось спать на бетонной плите вместо кровати, без одеял и подушек, с одним лишь тонким клеенчатым матрасом. В каждом крыле камеры располагались в два этажа. На первом этаже они выходили в широкий серый коридор, на верхнем этаже – на балконные переходы высотой примерно в два или два с половиной метра. Стены, сложенные из бетонных блоков, были выкрашены в тускло-кремовый цвет, тяжелые металлические двери и перила – в бледно-зеленый, характерный для административных зданий. Несмотря на верхнее освещение, окружающая обстановка сильно навевала сон и отупляла. В конце концов Стивен пришел к выводу, что это, вероятно, неслучайно.
Три крыла блока «Фокстрот» простираются друг от друга на север, восток и запад. Южная точка – это вход в изолятор, в то время как в центре находится «Пузырь» – диспетчерская, из которой тюремный персонал может просматривать каждое крыло, следить за коридорами с помощью видеонаблюдения и управлять электронными замками, отпирающими двери камер. Стивена, как и всех заключенных «Дыры», запирали в камере на двадцать три часа в день и более. Здесь, в отличие от Северо-Западного исправительного центра штата Вермонт, Стивена не водили под охраной в комнату отдыха и не давали возможности пообщаться с другими заключенными. В конце каждого блока находится обнесенная решеткой прогулочная площадка, где заключенные, теоретически, могут подышать свежим воздухом. Но на деле этими площадками, по-видимому, пользовались редко и никогда не выводили туда заключенных из крыла F1. Стивен обнаружил, что его ежедневные физические упражнения в лучшем случае будут включать в себя разрешение пройтись по коридору блока в наручниках и ножных кандалах. Каждый заключенный по очереди громыхал таким образом туда и обратно. На полу коридора, в полуметре от дверей других камер, нанесли желтую линию. Пересекать эту черту – подходить слишком близко к двери камеры другого заключенного – было запрещено, и если надзиратели замечали нарушение, то могли назначить наказание.
Наказание было неизбежной частью жизни за решеткой. Руководство о содержании заключенных этого исправительного центра состоит из сорока семи страниц и включает в себя десятки и десятки правил и положений – целое минное поле потенциальных нарушений и проступков. Одиночное заключение в равной мере порождает как спутанность сознания и отупение, так и закипающий мятежный гнев. Стоит любому из этих чувств овладеть вами, как вы неизбежно обнаружите, что нарушаете правила и сталкиваетесь с последствиями. Стивен сидел на своей койке и прислушивался к всевозможным звукам, эхом разносящимся по коридору и отражающимся от стен его камеры: к электрическому жужжанию дверей камер, отпираемых надзирателями, к резкому, тяжелому лязгу распахиваемых решеток, топоту ног охранников, шипению и треску их раций, а также к стонам, крикам и пению мужчин, сидящих в маленьких бетонных коробочках.
В атмосфере «Дыры» витало нечто безумное, гиперреальное, но бесконечное. Стивен слышал голоса людей, переговаривавшихся друг с другом из своих камер, но никогда не видел их лиц. Обрывки разговоров проникали к нему и в его камеру, и в сны; он проваливался в дремоту, но вскоре его будили охранники и приказывали просунуть руки в щель в двери, чтобы надеть на него наручники и снова перевести в другую камеру.
Во время ежедневных тридцатиминутных прогулок вдоль по коридору другие заключенные окликали Стивена. Одни провоцировали его, другие задавали вопросы, стремясь узнать, кто он такой и почему к нему применяются меры безопасности, которые даже им казались необычно строгими. Тот факт, что он родом из Англии, вызывал у некоторых большой интерес – вскоре после появления Стивена надзиратели и заключенные стали называть его просто «англичанином», – и его засыпали вопросами: встречал ли он когда-нибудь королеву? Знает ли племянницу одного заключенного, которая живет в Лондоне? Что выше: Биг-Бен или Эмпайр-стейт-билдинг? Что едят англичане? Как он оказался за тысячи километров от дома в крыле федеральной тюрьмы строгого режима? От общего назойливого интереса Стивен чувствовал себя неловко и тревожно, но старался отвечать на все вопросы.