...Наконец наступила тишина. Сначала в прихожей, а потом на крыльце загорелся свет, следом в дверном проеме появился лейтенант Ровель. Он прижимал правую, очевидно раненую, руку к животу, лицо было перекошено от боли. Голос лейтенанта заметно дрожал, но он по-прежнему решительно и властно отдавал распоряжения:
– Моран, садись в машину и вызывай по рации людей. Там, наверху, несколько трупов и один сумасшедший в холле внизу. И мне врача. У меня, похоже, здорово ушиблена, если не сломана рука. А ты, Шантц, иди надень наручники на этого спятившего подонка. На руки и на ноги. Да поторопись, пока он не успел очухаться. Сейчас там на нем сидит один паренек.
Неожиданно для всех из дома вновь послышались женские крики. Но это были уже совсем другие крики – тонкие, слабые, нетерпеливые. Один из полицейских в форме побежал к патрульной машине, другой – внутрь дома. Практически одновременно на крыльцо выскочил Уолтер.
– Она рожает! – визгливо закричал он. – Рожает!
Вдали послышались завывания приближающихся полицейских сирен.
– Ну сделайте же хоть что-нибудь! Хоть кто-нибудь!
Выскочивший из первой санитарной машины врач, по требованию лейтенанта Ровеля занялся сначала Доррис Варак, которую тут же отправили в ближайшую больницу на их собственной машине, за руль которой, как ни странно, чуть поколебавшись, сел Уолтер.
– Бонни, тебе нельзя здесь оставаться, – заботливо сказал ей Поль. – Я попрошу полицейскую машину отвезти нас ко мне.
– Ничего, ничего, Поль, со мной все в порядке. Не волнуйся, пожалуйста.
– Когда я вошел туда, там не слышалось ни звука, ни малейшего звука! – тихо произнес Ровель, будто объясняя это самому себе. – Только свет откуда-то сверху. А потом вдруг какое-то непонятное движение сзади. Я, естественно, тут же поворачиваюсь, и он этим чертовым секачом пытается выбить у меня пистолет, но промахивается и попадает мне прямо по руке. Правда, тогда я еще не знал чем. Думал, дубинкой. Очевидно, рукоятка была довольно скользкой, потому что удар пришелся тупой стороной лезвия и не отрубил мне руку, а только ее сломал. А затем прижал меня к самой стене у подножия лестницы. Тут-то я и увидел, что у него в руках. Увидел его страшное лицо и оцепенел. Не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Господи, думаю, теперь я до самой смерти его не забуду. Но, слава богу, он не успел сотворить свое страшное дело. Откуда-то из темноты вдруг выскочил этот юный панк. Ваш любимчик. Пастор. Один из ваших слабовольных заблудших придурков. Увидев, что происходит, он тут же с разбегу врезался в Локтера. Как раз когда тот уже наносил мне смертельный удар, поэтому его хренов секач прошел буквально в дюйме от моего лица. Иначе мне была бы крышка, это уж точно! А Локтер, повернувшись, со всех сил ударил панка, но тот увернулся и схватил его за руки. Тут и я наконец-то вышел из чертова оцепенения, выбил у него секач. Затем этот чокнутый начал завывать, как дикий зверь, попытался вцепиться вашему парню прямо в глаза, но тот сначала оттолкнул его от себя, а потом шандарахнул с такой силой, что он тут же вырубился. Ударчик у этого панка, надо сказать, ничего. Совсем даже ничего, Поль.
– У этого панка, – тихо, но со значением повторил Поль Дармонд.
Ровель внимательно посмотрел ему прямо в глаза:
– Да, знаю, знаю, Поль. Ну и что мне, по-твоему, теперь делать?
– Наверное, поблагодарить, а что ж еще?
– Назад, назад, не толпитесь! – начал разгонять собравшихся Моран. – Назад подайте, не мешайте работать! Нечего здесь глазеть! Расходитесь! Расходитесь по домам...
Возвращаясь к началу...
Где-то в Америке есть каменный город, а на его окраине, в сером, унылом районе, – бакалейный магазин, который соединен крытым переходом с большим, старым, давно уже запущенным домом.
Но торговля в этом магазине идет неплохо. Как говорят люди, помнящие печально знаменитую маниакальную резню, которая случилась однажды в теплую июньскую ночь, все, что потребовалось Уолтеру Вараку, чтобы стать настоящим мужчиной и главой дома, – это неожиданно свалившееся на него бремя огромной ответственности... Доррис теперь тоже работает в магазине. Она заметно располнела, но это ее совершенно не портит. Скорее наоборот, по-своему, даже красит. У нее по-прежнему очень остренький язычок, но, чтобы прервать ее в общем-то редкие приступы раздражения, Уолтеру теперь достаточно одного-единственного строгого слова или даже взгляда. Анна с удовольствием присматривает за их маленьким мальчиком, который пока только учится ходить. Некоторые покупатели с наметанным глазом уже предсказывают, что на подходе еще один наследник.