Казалось, что это веселье, это сияние император будет излучать вечно! Во всяком случае, так это воспринимала Александрина. Никогда ни одно облачко возмущенного тщеславия не затмило сияния этой беззаботности, этого полного довольства своим жребием. Ее муж был лучшим на свете, а его неудержимая страстность враз и пугала, и делала ее счастливой. Словом, жизнь была сущим раем. Особенно когда она почувствовала себя беременной.
Однако новое состояние Александрина переносила нелегко. Последним всплеском прежней беззаботной жизни, которая отныне навеки канет в прошлое, был феерический маскарад, устроенный в Павловске. Мария Федоровна была наряжена волшебницей, Елизавета – летучей мышью, а Александрина – индийским принцем, с чалмой из шали, в длинном, ниспадающем верхнем платье и широких шароварах из восточной ткани. Когда Александрина сняла маску, ей наговорили массу комплиментов. Талия у нее все еще оставалась очень тонкой, хотя Александрина пополнена и особенно похорошела в начале беременности.
В середине октября двор перебрался в Москву. Из-за состояния великой княгини ехали целых двенадцать дней! Ее тошнило от самых неожиданных запахов, все прежде любимые блюда вызывали отвращение. Однако Николай не отходил от жены ни на шаг, тут же был ее старший брат Вильгельм, и Александрина была совершенно счастлива.
Если Петербург она в глубине души находила не слишком красивым городом, то Москва поразила ее своим величием. Именно тогда она впервые почувствовала истинный интерес к России, именно тогда стала гордиться, что теперь принадлежит этой стране. Александрине всерьез захотелось заняться русским языком. В учителя ей был дан замечательный поэт Василий Андреевич Жуковский, но это, как ни странно, оказалось для ученицы большим несчастьем. Он был слишком поэтичен, образован, разговорчив, чтобы оказаться хорошим учителем. Каждый урок превращался в литературный диспут, вернее, в образчик безупречного ораторского искусства. В результате Александрина стала бояться русского языка и всю жизнь не могла набраться духу, чтобы произнести хоть одну фразу.
Ее утешало общение с мужем. Нежность его вполне вознаграждала Шарлотту и за разлуку с братом, который вскоре вернулся в Германию, и за страдания, которые причиняла беременность. Николай был очень рад, что его «маленькая птичка», несмотря на свое нежное сложение и беззаботный нрав, прекрасно понимает свое предназначение жены и матери. Он не уставал читать ей по вечерам «Коринну» и «Малек-Адель», ее любимые романы мадам де Сталь, и утешал в полудетских-полуженских страхах, которые неминуемо испытывает каждая женщина, ожидающая родов.
Словом, это была самая настоящая идиллия, и потом Александрина вспоминала эти дни как самые счастливые и беззаботные в своей жизни.
И вот на Святой неделе, в среду 17 апреля 1818 года, в два часа ночи, Александрина почувствовала, что у нее начинаются схватки. Позвали акушерку, потом свекровь, и в 11 утра родился ребенок…
Николай метался под дверью спальни жены. Услышав крик ребенка, он ворвался в комнату, бросился к Александрине, начал ее целовать и поздравлять.
– А кто у нас родился? – спросил он как бы между прочим.
Жена смотрела на него испуганно: она не знала! Ей еще не успели этого сказать!
Молодые супруги начали хохотать, но в эту минуту к ним подошла императрица-мать Мария Федоровна и величественно сообщила:
– Это сын!
И тут они прониклись важностью минуты: ведь этому маленькому существу, только что появившемуся на свет, очень может быть, предстояло когда-нибудь сделаться императором!
Во время крестин, совершившихся 29 апреля в Чудовом монастыре, ребенку было дано имя Александр. Невыразимое чувство восторга пережила Шарлотта, когда несла его на руках в церковь и думала, что у нее, конечно, самый прекрасный сын на свете: беленький, пухленький, с большими темно-синими глазами.