Селимъ угрюмъ и мраченъ. Онъ проситъ Зюдейку придти ночью на морской берегъ и тамъ обѣщаетъ ей открыть все. Въ мрачную ночь, робкая дѣва является на назначенномъ мѣстѣ —
И онъ предъ ней въ одеждѣ новой:Исчезла гордая чалмаИ шалью обвита пунцовойЕго младая голова;Нѣтъ камней радужнаго цвѣта;Кинжалъ не блещетъ жемчугомъ,Но два чеканныхъ пистолетаЗа пестрымъ, шитымъ кушакомъ;И сабля легкая звенѣла,И тонкій станъ его одѣлаНебрежно сброшенна съ плечаИзъ бѣлой ткани епанча,Какую носятъ Кандіоты,Пускаясь въ буйные налеты;Не панцырь грудь его хранитъ;Она подъ сѣткой золотою,И обувь странная гремитъСеребряною чешуею.Селимъ открываетъ Зюлеикѣ тайну рожденія своего, которую высказалъ ему невольникъ Яфара. Онъ зоветъ ее съ собою, туда, гдѣ ждутъ его товарищи, морскіе разбойники. Зюлейка колеблется; но свиданіе ихъ открыто измѣною или подозрѣніемъ. Яфаръ, спѣшитъ на мѣсто свиданія, окружаетъ Селима воинами; отчаянное защищеніе не помогаетъ. Уже товарищи его близко; они плывутъ, спѣшатъ!
О! дуй сильнѣе, вѣтръ попутной!Они спѣшатъ, они гребутъ,И съ лодки въ море и плывутъ,И сабли блещутъ въ пѣнѣ мутной;Ихъ дикій взоръ, какъ жаръ горитъ;Съ одеждъ, съ кудрей вода бѣжишь,Вскочили… вскрикнули… сразились:Кипитъ въ саду шумящій бой…Но Селимъ палъ. Зюлейка не слыхала убійственнаго выстрѣла; она умерла прежде его…
Уже разсвѣтъ: клубятся тучи,Въ туманъ одѣтъ небесный сводъ;Полночный бой у шумныхъ водъДавно замолкъ, но брегъ зыбучійЯвилъ съ печальною зарейСлѣды тревоги боевой;Обломки сабли притупленной,И мечъ еще окровавленный.Замѣтно было на пескѣ,Какъ буйные его топтали,Какъ руки, роясь, замиралиИ подъ кустомъ не вдалекѣКурился факелъ обгорѣлый.Вотъ опрокинутый челнокъВолною брошенъ на песокъ,И епанча изъ ткани бѣлой,Въ крови, пробитая свинцомъ,Виситъ на тростникѣ морскомъ:И быстрый плескъ волны упорнойОтмыть не можетъ крови черной;Но гдѣ-же тотъ, съ чьего плечаВъ крови упала епанча?О! если-бъ сердце чье хотѣлоОплакать горестное тѣло,Пускай его, пусть ищетъ тамъ,Гдѣ море и кипитъ и блещетъИ подъ скалой Сигейской плещетъ,Стремясь къ Лемносскимъ берегамъ;Надъ нимъ морскія птицы вьются,Ужь хладный трупъ клевать несутся,И онъ безчувственный плыветъПо произволу бурныхъ водъ,Вотъ основа Поэмы, переводомъ которой Г. Козловъ обогатилъ нашу Словесность. Отсылаемъ читателей къ самой Поэмѣ, когда хотятъ они узнать подробности Байронова разсказа. Краткія выписки не могутъ дать о нихъ понятія. Мы увѣрены, что прекрасные стихи Русскаго переводчика доставятъ наслажденіе уму и сердцу читателей. Какъ Поэтъ и какъ Стихотворецъ, Г-нъ Козловъ заслуживаетъ почетное мѣсто на нашемъ Парнассѣ. Не только новый трудъ его, но поэма Чернецъ,
мѣлкія стихотворенія и переводы, помѣщенныя въ разныхъ Журналахъ и Альманахахъ доказывающихъ это неоспоримо.Но если спросятъ меня: даетъ-ли переводу Г-на Козлова вѣрное понятіе о стихахъ и выраженіи Байрона? признаюсь: этотъ вопросъ затруднителенъ. Если обязанность переводчика такова, что онъ долженъ передать всю силу, всю прелесть подлинника, дать отчетъ за всѣ красоты его, то переводъ Абидосской Невѣсты не выдержитъ строгой критики. Повторяю, что Русскіе стихи прекрасны; но въ нихъ нѣтъ мужественной силы, нѣтъ выраженія Байронова.
Они кажутся мнѣ слишкомъ цвѣтны, слишкомъ обременены словами противъ подлинника. Сличимъ, для примѣра, первый стансъ поэмы. Вотъ начало подлинника: