– Я на твоей стороне, – тут же отозвался Арчи, – и буду бороться, чтобы Филиппа оставили у тебя. Думаю, он и сам не пожелает уходить, а в его возрасте дети уже имеют право выбирать. Ему ведь тринадцать?
– Угу, тринадцать.
– А…– Арчи помедлил, словно подбирая слова. – А ты не знаешь, что произошло с госпожой Александрой на самом деле?
– Я слышал, что она покончила с собой. Хотя я не могу себе представить, каким образом. Ведь там очень строго, даже пакеты не разрешают оставлять в палатах.
– А ты откуда знаешь?
– Анна только что рассказала. Они с Филом были вчера в больнице.
Арчи покачал головой и уставился в окно. Они проезжали по центральной улице Кингдом, где располагалось здание мэрии, два частных отеля и огромный торговый центр. На главной площади, перед зданием мэрии, Кингдом пересекал бульвар Роз, который брал начало в южной части города и дотягивался до самой северной его окраины. Возможно, все это было не таким уж грандиозным, как казалось жителям Барнеби, но они любили свой город и как могли, украшали его. Вот и сейчас по всему бульвару стояли фигуры быков, раскрашенные учениками художественной школы к ежегодной сельскохозяйственной ярмарке, которая должна была открыться только через три месяца. Но отчего бы и не полюбоваться на гипсовые скульптуры, сверкающие яркими боками – красными, желтыми, зелеными. Город радовался наступившему лету, и никому не было дела до несчастной Александры, чье тело покоилось в морге больницы.
Арчи отвел глаза от залитых солнцем улиц и вздохнул. По просьбе матери он должен был осмотреть тело, а по возможности присутствовать при вскрытии. Предстоял нелегкий день.
Фил прибежал домой бледный как смерть и все никак не мог унять дрожь. Анна встретила его равнодушно, но потом сжалилась над мальчиком, который, сидя на краешке стула, дрожал и всхлипывал. Она напоила его горячим молоком и отправила в постель. Фил покорно побрел на второй этаж, но уснуть не смог, хотя немного согрелся под одеялом. Предыдущую ночь он проспал как убитый, и сейчас ему почему-то казалось, что он сам виновен в смерти матери. Нельзя было спать, тогда он смог бы почувствовать неладное и уговорил бы Иштвана поехать в больницу. А теперь было уже поздно, и его грызла тоска, хотя Фил ни в чем виноват не был. Он снова и снова представлял себе маму такой, какой она была еще год назад, до переезда в Барнеби. Пусть тогда они были небогаты и жили в маленькой квартирке, но на лице Алекс всегда была готова расцвести улыбка. «Чертово наследство, чертов дом, – терзался он. – Зачем мы сюда приехали…»
Слезы текли по щекам, попадая в рот, и Фил ощущал их соленый вкус. Подушка, на которой он лежал, скоро промокла, но Фил продолжал плакать и проклинать все, что так круто изменило их жизнь. Однако вскоре силы оставили его, и вместе с эмоциональной усталостью пришло облегчение – он провалился в глубокий и целительный сон без сновидений.
Проснулся он так же внезапно и понял, что проспал не больше часа. Он со всхлипом втянул воздух, и из опухших глаз опять потекли слезы. Но это были уже слезы физиологической природы, они не шли из глубины, словно глаза продолжали плакать по привычке, тогда как мысли текли ровно и спокойно. Фил слез с кровати и отправился в ванную, дивясь собственному спокойствию. Он не знал, что далеко отсюда, в больнице святого Игнация, возле морга стоит Иштван и, прикрыв глаза, повторяет как заклинание: «Ты спокоен, ты спокоен…»
Случайный прохожий решил бы, что Иштван успокаивает себя, медитирует. Но это было не так. Перед глазами опекун удерживал образ Филиппа Карми.
А сам Филипп в это время, пристроившись на краю неубранной постели, жадно читал толстую старинную тетрадь.
Первое время я боялся улетать далеко от своего логова, но пришла весна, и вода затопила мое убежище. К тому времени я убедился, что могу сохранять и человеческий облик, хотя в теле крылатого монстра охотиться было легче. Кроме того, оказалось, что в полете можно развивать огромную скорость, запросто обгоняя скачущих коней, а это означало, что передвигаться я могу очень быстро, и в кратчайшие сроки в состоянии достичь любой точки земли. Тем более что охотиться на жителей города означало самому подставить себя под удар: с исчезновением людей, несомненно, стали бы искать виновного, и рано или поздно наткнулись бы на меня. А кто знает, какое оружие могли придумать церковники для борьбы с вампирами. Поэтому я осторожничал, предпочитал нападать на одиноких путников, затаскивая тела в лес и оставляя их волкам. Кроме того, моими жертвами становились лесные разбойники, которых я выслеживал словно дичь. Без ложной скромности скажу, что за год, который я провел, путешествуя по Венгрии, количество лесных разбойников значительно сократилось. Ведь их никто не стал бы искать.