Я начала медленно, позволяя напряжению нарастать, а затем ослабевать в рассчитанных, плавных движениях. Мои руки грациозно рассекали воздух в идеальном ритме с ногами, мое тело двигалось по полу — растягиваясь, вытягиваясь, раскачиваясь в такт музыке. Затем я начала поворачиваться.
И поворачиваться.
Мое сердце билось быстрее. Вся тяжесть последних дней с каждым моим движением снималась с моих плеч. Песня дошла до своей кульминации. Музыка становилась громче.
Я продолжала поворачиваться.
Быстрее.
Более обдуманно.
Кровь прилила к кончикам пальцев рук и ног, но я отказывалась останавливаться. Музыка стихла, и танец стал больше похож на дыхание, которое делала, чем на движения моего тела. Я была измотана, но не останавливалась до самой последней ноты.
Песня закончилась, и я упала на колени. Слезы застилали мне глаза, пока пыталась выровнять дыхание. Я посмотрела на зеркальную стену перед собой. Мои глаза были красными. Мое лицо было в пятнах. На ногах были волдыри, и я задыхалась. Но я чувствовала себя свободной. Впервые за несколько дней я посмотрела в зеркало, и, хотя, возможно, выглядела не лучшим образом, я узнала человека, который смотрел на меня.
Это было оно. Это была моя терапия. Вся моя печаль, весь мой гнев и вся моя боль улетучились, как только зазвучала музыка. Это была я.
Моя жизнь была потрясена, перестроена и перевернута с ног на голову всего за несколько дней. Но, возможно, в этом и был смысл. Возможно, то, что нас вывернули наизнанку, — это единственный способ увидеть, кем мы всегда должны были быть.
Сейчас, глядя в зеркало, я увидела себя. Может быть, я сломлена. Я могу быть поврежденной, но я была сильной.
ГЛАВА 10
Татум
Я понятия не имела, что искала, когда вернулась на кладбище Грин-Вуд. В свете дня статуи больше походили на сломанных ангелов, чем на притаившихся существ. На деревьях пели птицы, а по дорожкам вокруг озер гуляли люди. Часовня, хотя и оставалась готической, была менее пугающей. Когда я подошла к входу в гробницу, ведущему в Камеру, на меня уставились два каменных льва. Я хотела спросить их, что они видели, какие тайны хранят.
Я не нашла там никаких ответов, да и не ожидала этого. Какая-то часть меня просто хотела вдохнуть воздух того места, где в последний раз видела ее живой, посмотреть, смогу ли я почувствовать ее здесь. Как будто каким-то чудесным образом я буду наделена даром, как те женщины, которые помогают копам раскрывать убийства, передавая эмоции мертвых людей.
Ха.
Если бы.
Каждый раз, когда спрашивала Линкольна, слышал ли он что-нибудь о том, что на самом деле случилось с Лирикой, он сердился и говорил мне, что я должна забыть об этом. Люди говорили. Не может быть, чтобы он ничего не знал.
Он был прав.
Я не понимала. Иначе зачем бы спрашивала?
Папа по-прежнему не разговаривал со мной, если у него не было выбора, например, за ужином или на светском мероприятии. В тот вечер он так и не заговорил о моем местонахождении в Life360, и я тоже. Иногда бездействие — лучшая часть лжи. Если он иподозревал, что я была с Каспианом, то ничего не говорил.
Мама была мамой. Она сказала все, что должна была сказать.
Она была права. Я не сдавалась. Мне нужно было узнать, что случилось.
Я зашла в дом Чендлера Кармайкла, потому что помнила, как Каспиан сказал ему забрать Лирик домой. Все, что я получила, это более расплывчатые ответы.
Что это вообще значит? Какие ошибки она совершила? Какой выбор?
Я даже торговалась об услугах, пока кто-то наконец не дал мне номер Кайла. Как только он услышал, что это я говорю по телефону, он повесил трубку.
Придурок.
Он не был так быстр, чтобы отмахнуться от меня в Ночь беззакония. Я слышала, что Кто-то набросился на него возле клуба на прошлой неделе. Сначала мне было жаль его. Теперь не очень.
Казалось, что чем больше говорила о Лирике, тем меньше говорили остальные. Не прошло и недели после ее поминовения, как СМИ перешли к следующей порции сплетен о знаменитостях.
Я обещала Лирике, что не дам им забыть, и казалось, что это единственное, что они все хотели сделать. Она была моей лучшей подругой. Я знала о ней все.