— С Еленой? — Иван был потрясен. — Ну, Мишка! А как же Федор?
— Вы все не так понимаете! Я пришла поддержать Мишу… а у вас грязное воображение! — Елена зарыдала с новыми силами.
— В секретере также шарил и наш философ, — невозмутимо продолжал Артур. Он упорно называл Федора «наш философ», избегая имени, с этакой издевкой. — Он зачем-то явился в мастерскую и устроил там обыск. Говорят, в прошлом он был оперативником… старые дрожжи бродят, не иначе — обыски, допросы, шпионские ухватки. — Артур усмехнулся. — Несмотря на карьеру философа. Хотя не уверен, что он правомочен проводить разыскные действия. Его там чуть не убили, тому есть свидетель — он-то и привел философа в чувство.
— Ты хочешь сказать, что я напал на философа? — возмутился Дим. — Какого черта ты несешь? Федор, это неправда! Честное слово!
— Это мог быть кто угодно, — сказал Федор, желая прекратить тягостную сцену. — Я никого не видел.
— Не понял, — сказал Иван. — Федя, тебя тоже пытались убить? Кто?
— Ищи, кому выгодно, — Артур пожал плечами.
— Меня не пытались убить. Тот, кто там был, рылся в документах и не хотел, чтобы я его увидел. Только и всего.
— И кто же там был?
Федор пожал плечами. Взглянул на Стеллу и тут же отвел взгляд.
— А кто привел тебя в чувство?
— Моя жена, — сказал Артур. — К сожалению, она тоже никого не видела.
— Тайны мадридского двора! А кто же тогда убил Марго? — Иван ничего не понимал. — Если у Мишки алиби? — Он взглянул на Дима…
Артур молчал, обводя их взглядом, наслаждаясь их растерянностью и страхом, упиваясь ролью хозяина положения. Богема, ни в грош его прежде не ставившая, сейчас заглядывала ему в рот. И философ, севший в лужу, добавлял к ощущению триумфа. Крючкотвор Артур был мастером полемики, и заявления его были выстроены безупречно. Он плел свою паутину со вкусом, не торопясь, словно танцуя, получая удовольствие от процесса судилища. Федор снова взглянул на Стеллу. Она сидела с опущенными глазами, обхватив себя руками, словно мерзла и пыталась согреться; время от времени она судорожно вздыхала, напоминая ему умирающую птицу. Он все время посматривал на нее, пытаясь поймать ее взгляд, но Стелла упорно смотрела в стол. Бледная, осунувшаяся, поникшая.
Неужели до такой степени можно подчинить себе человека, подумал Федор. Ему пришло в голову, что она была с ним в силу той же обреченности и подчиненности, что их близость лишь плод его воображения и они не одной крови, как ему вдруг показалось, они чужие. Он вспомнил, как она стеснялась, как закрывалась руками, как уворачивалась от его рук и губ… а потом словно рухнула преграда между ними, и она рванулась ему навстречу, стала отвечать жадно, неумело и… «Обреченно», — пришло ему в голову. Именно! Обреченно, понимая, что кара не минует. Ему было жалко Стеллу, он колебался, взвешивая «за» и «против», не желая усугублять ее незавидное положение и в то же время понимая, что выхода у него нет. Черт! Он вспомнил, как она вскрикнула: «Вы живы! Слава богу!», как едва не плакала, уговаривая его лечь, поправляла подушку; она пришла еще раз… а потом, уже уходя, от двери прошептала: «Извините…»
Все такие разные… Ослепительная Зоя, робкая перепуганная Стелла, циничная неудачница Елена, безбашенная Марго, прыгающая с телефоном в снегу…
Он отвлекся от спектакля, который между тем разыгрывался в гостиной. Он чувствовал, что раздваивается, пытаясь не спугнуть внезапно осенившую его догадку, осознать, слепить воедино, в снежный ком… Черт! Марго с телефоном между машинами — дядя Паша увидел и объяснил по-своему: ловила сигнал. Рисковая Марго… сказавшая что-то про судьбу… Про судьбу? При чем здесь судьба? Он вспомнил фотографии из мобильника Елены… А что, если не сигнал? Что, если она сравнивала картинку с машиной одного из гостей? Он вспомнил фотографию Елены около «Белой совы», припаркованный рядом черный «Мерседес», отчетливо виден номер… Черный «Мерседес» во дворе… Неужели нащупал? Неужели все так просто?
Он потер лоб, пытаясь выстроить ускользающий логический ряд. Покалывало в висках и колотилось сердце. Вернул его в действительность вскрик Елены: «Это не Миша!» Он обвел их взглядом, словно увидел впервые. Слетела пелена, и бесформенное нагромождение событий вдруг приобрело четкость и прямолинейность…
— Ищи, кому выгодно, — повторил Артур. — Насколько я понимаю, письма у вас? — Он смотрел на Федора, в стеклах очков трепетали красные точки — пламя камина. Великий инквизитор.
— У меня.