Яна никогда не задавалась вопросом, почему он так и не связался с ней – ни разу в течение года. Но теперь она поняла, что это всего лишь было подтверждением его слов: он действительно занят.
– Попробуйте новый вкус! Здравствуйте, попробуйте новый вкус сухариков, – повторяла Яна на следующий день.
В комбинезоне из джинсы она была похожа на мультипликационного персонажа, и люди улыбались ей чаще, чем накануне.
Она размышляла о том, чтобы раздобыть себе подобный наряд для повседневной носки, когда около нее снова раздался голос Филиппа:
– А в переднике было лучше.
5 глава
Их было так много, что я не знала, куда отвести взгляд.
Длинные и широкие словно блюдца объективы целились на мое заплаканное лицо. К некоторым из этих гигантских подзорных труб были прикреплены листочки белой бумаги, предназначенные для рассеивания света. Маячили, словно мотыльки.
Мария нарочито бережно обхватила меня за плечи и провела к выходу на летное поле, в то время как группа людей с рюкзаками на плечах преследовала нас задом-наперед, – пятясь, и щелкая затворами.
По приезду на аэродром моя новая знакомая из верхов протянула мне теплое пальто и темный платок из кружева. Теперь мой костюм был полностью завершенным.
«Вдова», – говорило черное платье, «вдова», – кричали опухшие глаза, и каждый мой шаг теперь был движением женщины, потерявшей свою половину.
В ту ночь взлетно-посадочная полоса стала декорацией для невероятно напряженной и не раз отработанной сцены.
То, с какой выверенной готовностью были выстроены телекамеры, то, как торжественно смотрелся военный оркестр, как нарядно блестели в свете местных прожекторов солдатские сапоги, напоминало мне вступление к какой-то опере, когда массовка движется хаотично, но в итоге подстраивается в единый ритм. Отнюдь не действительность, в которой в эту минуту существовала я.
Театр боевых действий поставил трагедию, и под звуки траурного марша я стала главной героиней увертюры, написанной пресс-секретарем Решетковским.
Осенний ветер и авиационный сквозняк пронизывали до костей, но я не чувствовала холода, только пустота и бессилие разливались по жилам, все глубже и глубже подбираясь к моей голове.
Вдруг среди собравшихся фигур мне привиделось одна знакомая. Седые волосы, аккуратная борода и профессорские очки. Отец Филиппа тоже был здесь и, казалось, не до конца осознавал происходящее.
– Егор Сергеевич! – я бросилась к единственному знакомому лицу, словно он мог подставить мне плечи и вытолкнуть из того ада, в который судьба поместила нас обоих два дня назад.
– Яна… – его глаза расширились, когда он увидел мое измученное горем лицо. Он произнес мое имя так, словно хотел убедить самого себя, что он не обознался.
– Я не верю!.. Я… – слезы снова превратили меня в немое создание, оборвав на полуслове.
Дело в том, что и говорить уже было нечего. Бесполезно.
Рассеянный гам самолетных турбин слился с партией фотощелчков и молнией вспышек. Я рыдала на плече у своего свекра, не обращая внимания на то, что его глаза оставались пустыми и не мигали.
Мгновения спустя разговоры на площадке притихли, а затворы камер, напротив, гремели еще отчетливее. Я подняла голову, чтобы рассмотреть группу людей, вновь прибывших на аэродром. Новые действующие персонажи.