— Мама… — слезы лились одна за другой, особенно когда я видел, как взволнована мать. — Что ты такое говоришь?!
— Чтобы не случилось, оставайся хорошим человеком, вот и все. Это самое главное в жизни. И не распускай нюни. Ты же мужчина, спортсмен, сын своего отца! Не забывай об этом!
Я видел, как она опечалена, и мое сердце сжималось от отчаяния. Я не хотел никуда уезжать, не хотел никакой учебы в Сиднее, и не боялся никаких югославов, лишь бы остаться здесь, в своем доме. Я все пытался сказать об этом маме, но она не давала мне вставить и слова. С огромным трудом я поборол рвущиеся из груди рыдания, чтобы не расстраивать ее, и тихо, обреченно произнес:
— Я все сделаю как ты говоришь, мам.
— Люблю тебя, Димитрис.
— И я тебя люблю, мам.
Она крепко обняла меня в тот самый момент, когда где-то далеко на востоке раздался грохот артиллерийского залпа. Чашки в кухонных шкафчиках задрожали. Мама испуганно встрепенулась, выглянула в окно. В этот момент раздался яростный стук в дверь. Председатель крикнул маме:
— Все, Катя, времени нет! Давай скорей к машине!
— Давай, скорее, Дима! Помоги мне закрыть чемодан! — поторопила меня мама.
Я схватил чемодан, мы выскочили в коридор, следом за Добруком побежали по лестнице вниз. Мама вцепилась в мою руку, потянула следом, на ходу приговаривала какие-то бессмысленные наставления вроде того, чтобы я хорошо кушал и не забывал им звонить. Тогда стены очень сильно задрожали, лампочка под потолком стала мерцать, кто-то из соседей начал очень громко кричать. Я догадался, что происходит, и закусил себе губу, чтобы унять дрожь зубов.
Когда мы выбежали на улицу, толпа рассосалась. По улицам бегали перепуганные люди, мужики матерились, бабы верещали. Над восточной частью селения вздымался гриб черного дыма. Натужно выла сирена комендатуры. Где-то вдалеке доносились все новые и новые хлопки. Добрук исчез, так и не попрощавшись — побежал в сторону комендатуры, отдав какой-то краткий приказ милиционерам. Те сразу подхватили меня с мамой, потащили вниз по улочке, расталкивая мечущихся в панике людей. До меня доносились обрывки фраз со страшными словами: «наступают», «ракеты», «бежать». Перед глазами сменялся калейдоскоп страшных изображений: бледные, испуганные, заплаканные лица. Потом начался грохот, такой страшный, что я едва не оглох. Окна жилых домов трескались, острые стекла падали на улицу. Асфальт под ногами пускал трещины. В глазах остолбеневшего прохожего, стоящего у нас на пути с открытым ртом, я видел отражение алых лепестков пламени.
— Скорее! — в панике кричал один из наших провожатых.
Милиционеры дотащили нас наконец до угла улицы. Мама на ходу надела мне на плечи рюкзак, накинула на голову капюшон, чмокнула в щеку, сказала, что любит меня, и чтобы я себя берег. Я умолял ее поехать со мной, но она ничего не ответила.
Нас поджидал открытый внедорожник с заведенным бензиновым мотором. В нем сидели двое крепких мужчин в не нашей военной форме, с бронежилетами, шлемами и винтовками. Кажется, спецназовцы из Олтеницы. В одном из них я узнал Миро.
— Ну давай, скорее! — с сильным акцентом поторопил он меня. — Залезай, малец, опаздываем!
Меня схватили за шкирку и бросили на заднее сиденье быстрее, чем я успел еще раз обнять маму и сказать ей, что я ее люблю. Едва я плюхнулся на жесткую сидушку, водитель с силой надавил на гашетку, с бешеной скоростью устремляясь к южным воротам поселка. Дрожа от страха и волнения, я обернулся и увидел среди мечущихся в панике людей маму, одиноко стоящую посреди дороги с заплаканным лицом и поднятой вверх рукой. Где-то за ее спиной небо заволокли облака дыма, на их фоне хищно блестели жаркие языки пламени. Мое сердце сжалось, я помахал матери в ответ и в следующий миг внедорожник свернул за угол.
— Миро, останови, оставь меня здесь! — в истерике закричал я. — Я без мамы никуда не поеду!
— Не говори глупостей, братишка! — закричал он мне в ответ. — За тобой, как за вип-персоной, специальный кортеж прислали! У меня специальное задание — проследить, чтобы ты, как твой папа велел, попал по месту назначения!
— Но мама…
— Я присмотрю за ней, клянусь!
Водитель очень страшно матерился на румынском, когда на пути возникали прохожие или велосипедисты. Кого-то, кажется, даже сбил. Машина вылетела сквозь Южные ворота на страшной скорости, на которой мне никогда не приходилось ездить. Всю поездку я молчал: испуганно вжимался в сиденье и смотрел назад, на Генераторное, которое с каждым новым залпом все сильнее утопало в дыму и огне. От силы взрывов все новых и новых ракет содрогалась земля, яркие вспышки отражались в моих испуганных глазах и навсегда оставляли глубокую рану в душе.