Через десять минут, преодолев укрепленный полицейский блокпост, я был в фавелах. Я с трудом проталкивался на скутере по запруженным народом улочкам. Мое покрытое шрамами лицо даже здесь неплохо отваживало назойливых торгашей, но все-таки какой-нибудь из них то и дело совал мне под нос пережаренный люля-кебаб из кузнечиков или еще какую-нибудь дрянь.
Так продолжалось до тех пор, пока я не свернул в узкий переулочек, где с трудом могли разминуться два мотороллера — сюда туристы не совались. Дальше я запетлял по лабиринту меж уродливых домов, ориентируясь по навигатору, но при этом посматривая по сторонам, чтобы какой-нибудь ловкач не огрел меня битой, притаившись за углом, чтобы спереть скутер. Не меньше двадцати поворотов и разворотов, заезд на многоэтажный паркинг, приросший к одному из жилых домов, а затем крутой серпантин на девять уровней вверх — и вот я был на месте.
Помимо множества припаркованных машин и скутеров самого неблагополучного вида, на парковке были разведены несколько костров в металлических бочках, вокруг которых собрался с десяток оборванцев. Оборванцы бросали на меня настороженные взгляды, на мой скутер — заинтересованные.
— За тобой хвоста нет? — донесся из темноты настороженный голос мужчины, который ждал, прислонившись к колонне в тени парковки.
— На дворе скоро XXII век. За человеком давно можно проследить так, что он этого не заметит, — философски ответил я. — Но, если честно, я не думаю, что мы с тобой кому-то так сильно нужны. В данный конкретный момент я больше беспокоюсь о том, как вон те молодчики смотрят на мой скутер.
— Не дрейфь. Можешь парковать здесь. Они увидят, что ты со мной, и не тронут.
Заглушив электромотор, я слез со скутера и иронично поинтересовался:
— Ты уже и здесь успел заработать авторитет?
— Ты ведь знаешь, это мой талант.
Джером Лайонелл не слишком изменился со времени нашей последней встречи больше пяти лет назад. К 34 годам его волосы оставались все такими же темно-каштановыми и кучерявыми, а сложение — стало даже более квадратным, коренастым и подкачанным. Война добавила ему на лицо лишь один шрам — глубокий и длинный, прорезающий щеку и бровь под углом. Несмотря на жаркое время года, он был в черных джинсах, а поверх футболки носил неуместную при такой жаре коричневую жилетку, под которой можно было легко спрятать оружие. Я не сомневался, что он так и сделал.
Мы крепко пожали руки и обнялись.
— Вот такая вот сучка судьба, — пропел Джером, с силой хлопнув меня по спине. — А ведь я совсем не так представлял себе эту встречу, когда в 92-м мы вышвырнули евразов с Балкан. Думал пригласить тебя отстраивать наше Генераторное. Чтобы все было так, как раньше.
История Джерома за время нашего расставания была мне уже хорошо известна. Лайонелл во главе отряда казаков провел всю европейскую кампанию в составе добровольческих сил, воюющих на стороне Содружества наций. Он был уверен, что сражается за свободу своей родной земли. Но печальная правда заключалась в том, что мало кто разделял его радикальные взгляды на то, что такое «свобода». И власти Содружества не были исключением. Когда разразился мир, то выяснилось, что никто не собирается и речи вести о какой-либо автономии, не говоря уже о независимости, с жалкой группкой из пары сотен туземцев, пусть даже они и внесли свой крошечный вклад в победу. Казакам пообещали приоритетное право принять участие в отстройке Генераторного и поселиться в нем — под мандатом Содружества и под управлением назначенной там администрации. Власти предполагали, что любой здравомыслящий человек примет такое предложение вместо того, чтобы продолжать жить в пещерах на пустошах. Но они были плохо знакомы с Джеромом Лайонеллом. Несколько бурных споров с представителями властей, во время которых порой доходило до угроз и бряцанья оружием — и предводитель казаков превратился из союзника и героя войны в сепаратиста, объявленного в розыск на территории Содружества.