— Думаю, я всегда в нем был. — пожал плечами он. — Сопротивление — это не просто организация. Не какая-то группа людей. Это — жизненный выбор. И я сделал этот выбор давным-давно. Я был свободен с рождения. Не просил запирать меня в «центре Хаба». Не просил «воспитывать» в гребаном интернате. В жизни не подписывался, что согласен стать частью того уродства и обмана, которые они почему-то называют «цивилизацией».
Переведя на меня взгляд, он добавил:
— И я рад, что ты тоже в конце концов сделал этот выбор. Чувствовал, что ты придешь к этому.
Ши прервался и, после недолгого колебания, решительно одернул себя:
— Ненавижу врать! А только что соврал. Я вычеркнул тебя из списка интересующих меня людей, Дима, следом за Шоном, давным-давно. Когда ты сделался одним из цепных псов режима, вступив в один из карательных отрядов, которые запугивают, похищают и убивают людей в окрестностях Сиднея, да еще и цинично называют себя при этом «полицией». Я не мог врубиться, как ты, такой же беженец, как и все мы, мог пойти этим путем после всего, что ты видел! После того что я сам тебе показал в Элис-Спрингс!
Говоря об этом, Кореец ощутимо распалился и невольно сжал кулаки до хруста. Но уже секунду спустя на него вновь снизошло спокойствие, и он закончил:
— Но я рад, что ошибся в тебе. Ты доказал это.
Я тяжело вздохнул.
— Я рад, что мы с тобой встретились, Ши. Честно говоря, я не чаял тебя когда-то еще увидеть. Наши жизни пошли разными путями, это факт. Но я часто и с ностальгией вспоминал о времени, которое мы в свое время провели вместе. О нашей старой доброй компании.
— Правда? — хмыкнул он задумчиво. — А я, если и вспоминал о тех временах, испытывал стыд и ругал себя, на чем свет стоит. Я был юным, полным сил, но занимался лишь пустым прожиганием жизни. Сам того не замечая, я позволил
— Жизнь состоит не из одной лишь борьбы.
— Мне так казалось.
Я подавил тяжелый вздох.
— Ши, нас ведь сейчас записывают?
— Конечно.
— Что ж, плевать. За последние 3,5 месяца эсбэшники отсканировали мой мозг вдоль и поперек, так что ничего нового для них я не скажу. Кое-кто из моих знакомых был связан с Сопротивлением. Я знал это. И несколько раз пользовался их помощью, когда мне требовалась кое-какая информация. Но ты должен знать главное. У меня и у тех, кто называет себя «Сопротивлением», очень разные взгляды на то, за что, с чем и как надо бороться.
Ши довольно долго смотрел на меня. Затем хмыкнул.
— Хм. А я был уверен, что попадание в жернова репрессивной машины быстро выбивает из головы всю либерально-демократическую дурь. Брось это! Время, когда тебе пристала эта никчемная болтовня, уже прошло. Ты уже в Сопротивлении. Не важно, признаешь ты это или нет. Ты бросил
Переваривая мои слова, Хон прыснул.
— «Разные взгляды!» — повторил он насмешливо. — Димитрис, все это не существенно! У всех есть какие-то свои взгляды. Ведь мы — свободно мыслящие люди, в отличие от зомбированных тупиц, которые поддерживают прогнивший режим. Но различия между
Я неопределенно покачал головой, не уверенный, готов ли я согласиться с такой логикой даже после всего, через что я прошел. Увидев нерешительность на моем лице, Ши изрек:
— Вот почему они так сильны! Вот почему не удается вырвать у них власть десятки лет! Все из-за того, что они так глубоко запудрили людям мозги, что те не способны распознать лицо врага, даже когда их начинают открыто уничтожать. Никакая открытая диктатура не может быть опаснее и долговечнее, чем тирания под маской демократии!
— Так что? — спросил я, окидывая взглядом барак. — Это — местная ячейка Сопротивления? И ты ее возглавляешь?
— Если тебе удобно называть это так, то называй.
— Я и не представлял себе, что Сопротивление имеет здесь такое влияние. Урки вас боятся.