Как мы увидели ранее, Мортон вводит понятие фазирования
, утверждая, что «гиперобъекты занимают многомерное фазовое пространство, что делает их невидимыми для людей на протяжении длительного времени»[261]. Для интересующихся читателей скажем, что философия фазового пространства была доступно изложена философом Мануэлем Деландой в его книге 2002 года «Интенсивная наука и виртуальная философия». Хотя данные из наблюдений за погодой в том или ином месте всегда принимают некоторое дискретное значение для температуры и атмосферного давления, очень часто образуются наборы закономерностей, показывающие, что все подробные наблюдения должны управляться каким-то базовым «аттрактором», лежащим уровнем глубже любых конкретных показаний. Впервые это было обнаружено американским метеорологом Эдвардом Нортоном Лоренцем, пионером теории хаоса, известным сегодня своими размышлениями о том, что едва заметный взмах крыльев бабочки в конечном счете может привести к образованию урагана[262]. Мортон продолжает свои рассуждения об ураганах следующим образом: «Существо, располагающееся в достаточно многомерном пространстве, было бы способно увидеть глобальное потепление само по себе как статичный объект… Как бы то ни было, я вижу лишь небольшие участки этого гигантского объекта, когда он пересекается с моим миром. Небольшой участок, который я называю ураганом, разрушает инфраструктуру Нового Орлеана. Небольшой участок, который я называю засухой, сжигает дотла равнины России и Среднего Запада Соединенных Штатов»[263]. Несмотря на математическое происхождение идеи аттрактора, Мортон — в противоположность Бадью и Мейясу — согласен со мной в том, что математики не вполне достаточно, чтобы воздать должное фазовой природе объектов: «Это не означает, что я дополняю „жесткую“ математику чем-то мягким и пушистым <…> математическая сущность — то самое „мягкое и пушистое“, которое располагается на обращенной к нам стороне человеческих смыслов»[264]. Если человеческие смыслы и могут совладать с математикой, то сама она все же еще не достаточно «таинственна» (weird), чтобы воздать должное реальности: «…гиперобъекты предстают перед нами как пугающие клоуны, сошедшие с какого-то экспрессионистского полотна, клоуны, которые закрывают собой каждый свободный участок его поверхности, плотоядно всматриваясь в наш мир… Следовательно, психотическая интенсивность экспрессионистской живописи, поэзии и музыки не просто выражает нечто относящееся к гиперобъектам, но делает это гораздо более эффективно, чем прекрасная математическая диаграмма фазирующихся потоков»[265]. Мортон завершает свою главу о фазировании философским пунктом, где мы с ним, возможно, расходимся больше всего. Он объявляет о своем согласии с философом Грэмом Пристом по поводу существования действительных противоречий — этого я в своей работе подтвердить не готов[266].Теперь мы переходим к пятой и последней характеристике, приписываемой Мортоном гиперобъектам, к интеробъективности. Как мы уже видели ранее, философия Нового времени начинается у Декарта с радикального раскола на мышление с одной стороны и физическую материю с другой. Это вызвало к жизни слишком много «революционных» попыток заявить о том, что мысль и материя с самого начала сцеплены друг с другом; в качестве возможной золотой середины между этими двумя нововременными крайностями часто используется понятие «тела». Это многократно повторяемое ложное решение упускает центральное притязание ООО: философия должна объяснять отношения между объектами
даже тогда, когда на сцене вообще нет людей, а не оставлять вычисление результата этих отношений обычным наукам. В этом месте Мортон совершает искусный поворот в философски перегретой теме «интерсубъективности» коммуницирующих человеческих существ: «„интерсубъективность“ в действительности является человеческой интеробъективностью, границы которой очерчены таким образом, чтобы исключить из нее нелюдей»[267]. Обращаясь к инструмент-анализу Хайдеггера, Мортон вводит свой собственный термин «сетка». Если сам Хайдеггер использует систему значимых инструментов чтобы утвердить тезис о том, что люди всегда находятся среди вещей, то Мортон совершает «интеробъективный» поворот к своей сетке, насыщенной межобъектными отношениями, никак не связанными с людьми[268]. Несовершенный перевод объектов не есть исключительная прерогатива ограниченного человеческого разума, как считал Кант; напротив, точно так же объекты поступают и друг с другом. Вот как излагает это Мортон свойственной ему красивой прозой: «Бамбуковый лес — это гигантский ветряной перезвон, модулирующий порывы ветра в бамбуковость бамбука. Бамбуковый лес безжалостно бамбукоформирует ветер, переводя создаваемое им давление в движение и звук. Такова бездна бамбуковетра»[269].Попутчица: Джейн Беннетт