— Но вот пришел и ответ от англичан. Они заявили, что по вопросу о перемирии нам следует непосредственно обратиться к русским. И господин правитель стал… как бы получше выразиться… стал терять хладнокровие. Вместо него, но от его имени принялась всем распоряжаться госпожа регентша. Она-то и созвала в дворцовом бомбоубежище то самое совещание, на котором было решено направить в Москву в качестве личного представителя его высочества шефа жандармов Габора Фараго. Ему предстояло от имени господина правителя просить русских о перемирии. Двадцать восьмого сентября в сопровождении нашего бывшего посланника в Канаде Домокоша Сентивани и графа Гезы Телеки Фараго отправился в путь.
— Все это мне известно. Как и то, что они благополучно туда прибыли.
— Да, прибыли. Русские выслали за ними самолет. Вечером первого октября все они уже были в Москве, и в тот же день их принял заместитель начальника генерального штаба Красной Армии, лично знавший Фараго еще по довоенным временам. Как известно вашему высокопревосходительству, Фараго до нынешней войны служил военным атташе в Москве и превосходно говорит по-русски.
— Знаю!
— Русский представитель генерал-полковник Кузнецов осведомился у Фараго, привез ли он письменные полномочия на заключение соглашения о перемирии. Но у него такового не оказалось. Ни госпожа регентша, ни сам Габор Фараго об этом не подумали! Фараго направил Хорти телеграмму об установлении контакта с русскими и о необходимости выслать ему составленные по всем правилам письменные полномочия на заключение им, Фараго, перемирия с советским командованием. Далее Фараго предложил направить с этими полномочиями в Москву меня, ввиду того что я свободно говорю по-русски и довольно хорошо знаком с условиями жизни в Советском Союзе, так как во время моей службы в личной канцелярии его высочества регулярно читал русскую прессу.
Хорти ответил, что направит меня немедленно в Москву для передачи затребованных Фараго и составленных по всем правилам официальных полномочий.
— Ну а потом? — обернулся генерал-полковник к Бори.
— Мне были вручены полномочия, и ваше высокопревосходительство помогли мне перейти линию фронта.
— Совершенно верно, я тебе помог, причем до того ловко, что о твоем переходе ничего не знал даже полковник Кери, — ухмыльнулся Миклош.
— О поездке Бори я, между прочим, знал по крайней мере на сутки раньше вас, ваше высокопревосходительство, — парировал Кери.
Миклош укоризненно покачал головой.
— Словом, ты добрался до Москвы, — обратился он опять к Бори.
Добрался. Правда, благодаря глупой аварии с машиной — с некоторым запозданием. Я прибыл в Москву одиннадцатого октября к вечеру. На аэродроме меня встретили два русских штабных офицера, полковник и майор. Мы сели в автомобиль и сразу отправились в Министерство иностранных дел. Текст соглашения о перемирии был готов, оставалось только его подписать. Но для совершения этого акта необходим был я, вернее, привезенные мной письменные полномочия.
В кабинете министра иностранных дел меня ожидали венгерские делегаты. Я передал полномочия генералу Фараго. Просмотрев этот снабженный подписями и печатями документ, он вручил его русскому министру. Тот бросил на него лишь беглый взгляд и, подойдя к письменному столу, подписал текст соглашения о перемирии, составленный на русском и французском языках, в двух экземплярах каждый. Первым после него под всеми четырьмя экземплярами проставил свою подпись Габор Фараго, потом Сентивани и, наконец, граф Телеки.
На стене против письменного стола тикали большие часы. Я взглянул на них — было без трех минут восемь. После подписания соглашения министр пожелал венгерской нации счастья и удачи.