– Увсше есть.
– Ну, однако?
– Увсше, сшто ни сгхочите!
– А например?
– Щилётки есть.
– Ну, это по твоему запаху слышно, что она у вас есть. А кроме селедки?
– Сшир козлячий есть, сшир гхаляньсшки, сшардынки есть увсше есть… Ай нет! Зжвините! – вдруг спохватилась она. – Вже нима ни сшир, ни сшардынки, бо вже увсше пакипили од пана Родовицкего, од пана с Гобяты, от пани Глиндзич – увсше, увсше вже пакипили и ниц нима; толки сшир козлячий есть!.. Ютро будьзмы до Бялысшток пасилац накипать товару, то на чвартек увсше будзиц у лявка! А до чвартек – ни!
– Ну, до четверга еще длинная песня! А не можете ли вы как-нибудь достать мне рыбы или говядины?
– Ри-ибы чи то гховьядины?.. Мьяса? А на цо то мьяса?
– Сварить суп: или уху…
– Шюп чи то уши?.. Мозжно й шюп, мозжно й уши, але ж на сшиводно вже не мозжна пакипить а ни мьяса, а ни рибы…
– Ну, да что же у вас есть, наконец, кроме селедок да козлячьего сыру?
– Увсше есть! – самоуверенно шмыгнула носом мамзель Лэйка и почесала всею пятерней с правого бока по юбке. – Увсше, сшто ни сгхочите!
– Это я уже слышал.
– А сшто ви сшлишал? – вдруг любопытно встрепенулась дщерь Янкеля.
– Что у вас все есть.
– А!., а я думала, сшто другово! – разочарованно мотнула она головой и стала перечислять припасы своей лавки. – Мигдал есть, розинки, павидло, цукаты, щиколяты, пераники розмайтых гатункев, увсше благхородны перипасы!.. Трухли есть!
– Как! Даже и трюфели!? – невольно изумился я.
– А так! Есть и трухли! – не без гордости похвалилась Лэйка.
– Да откуда ж оне у вас?
– На-асши… тутейши! Их тут зе псом шукают…
– Как это зе псом?
– А так. Пьес гходит до лясу и увсше нюгхает, нюгхает из носом сшвоим по земю – и увсше так нюгхает и напотом роет, роет сшебе и з лапом сшвоим – увсше так роет и знагходит трухло!.. А мы вже напотом егхо препаруем и отпусшкаем до предажи. Мозже гасшпидин спиручник трухли гхоче?
– Коли другого нет ничего, неси хоть трюфели, пожалуй!.. Да нет ли еще хоть яиц то у вас?
– Яйки?.. А як зже-жь!.. Яйки – яйки есть! А сшколки яйков гхля пана?
– Десятка три неси: мне надо и вестовых моих накормить.
– Зараз, зараз, гасшпидин спиручник зараз! – замахала руками Лэйка и бомбой стремительно вылетела из комнаты.
– Эк ее прет-то! – процедил вослед ей Бочаров из другой комнаты.
Вскоре явились у меня яйца, масло, трюфели и несколько жидовских булок, посыпанных своеобразно ароматическим семенем чернушки.
Вестовые мои устроили какими-то судьбами, что хозяева позволили распалить в своей печке два-три поленда под таганкой, благодаря чему мы могли сварить трюфели на вине (благо, у меня был запас с собою) и выпустили яйца на сковородку. Этою-то яичницей да трюфелями с маслом я и был сыт, вместе с вестовыми моими. Только нельзя сказать, чтобы трюфели особенно понравились солдатам, потому что на другой день, после обеда, состоявшего точно так же исключительно из трюфелей да яичницы, улегшись на постели, я слышу, как вестовые мои едят в другой комнате и между собой разговаривают:
– Эка, подумаешь, прости Господи! Что это об иной час есть-то тольки приходится! – говорит Бочаров.
– А что? – отзывается ему рейткнехт Алешин.
– Да как же!.. Вдруг этта теперича – вареная гнилушка с дерева!.. И как это только господа могут ее есть, ей-богу!.. Чудно, братец ты мой! И какой в ей скус? Ну, вот, как есть гнилушка с березы!.. Право!
– Бочаров! – крикнул я его в свою комнату.
– Чего изволите, ваше благородие?!
– Что, брат, не нравится кушанье-то?
Стоит и ухмыляется.
– Никак нет-с, ваше благородие, потому скусу в ем никакого…
– Ну, а французы, брат, за эту самую гнилушку большие деньги выручают: рубля по три маленькую баночку берут.
– И нешто им платят, ваше благородие?
– Да еще как платят-то! Это самое что ни есть дорогое кушанье, а тебе вот не нравится!
Стоит мой Бочаров и недоверчиво ухмыляется по-прежнему.
– Шутить изволите, ваше благородие, – ласково произносит он наконец, еле удерживая веселый смех, и – налево кругом выходит из комнаты.
Так мне и не довелось убедить Бочарова в тонком гастрономическом достоинстве трюфелей.
II. Базарный день в Свислочи
Часть 1