Соотношение граней категории автора может быть постоянным, характеризовать специализацию, сформировавшийся тип автора, но может и изменяться от произведения к произведению в зависимости от темы, жанра, замысла и т.п. Выступая в разных ипостасях (полемист, аналитик, репортер и т.д.), публицист, естественно, меняет характер, манеру речи, изобразительные средства. Но эти вариации вряд ли верно рассматривать как речевые маски, свойственные в большей степени художественной литературе. Можно говорить, по-видимому, лишь о некоторой доле перевоплощения, литературного артистизма.
Многообразие типов, разновидностей категории автора в публицистике неисчерпаемо. В этом плане публицистика не уступает художественной литературе. Но если в художественной литературе многообразные речевые маски рассказчиков, персонажей и т.п. отделены от автора, неотождествимы с ним (повествование может идти от имени человека, животного, даже неодушевленного предмета), то в публицистике все ипостаси автора – это разновидности самого автора – реальной, подлинной личности. В основе же этого многообразия находятся два главных типа, две грани – человек социальный и человек частный. Богатство и разнообразие граней автора определяют стилевое и стилистическое многообразие публицистики.
С категорией автора во многом связаны и жанры публицистики – как существующие, так и формирующиеся. Можно полагать, что развитие категории автора стимулирует процессы зарождения, изменения и развития системы публицистических жанров.
Таким образом, дальнейшее изучение граней автора-публициста представляется весьма перспективным во многих аспектах. Это автор как стилеобразующая категория публицистических текстов, это воздействие на развитие системы жанров и это более широкая проблема – автор как воплощение важнейших стилевых и языковых тенденций эпохи.
В качестве примера, иллюстрирующего центральную роль категории автора, рассмотрим очерк А. Аграновского «Долгий след».
«Есть прекрасный рассказ о крестьянине, который строил дом из камня. Его спросили, почему не из кирпича: было бы красивее. «Да, – сказал он, – но кирпич держится только восемьсот лет».
Мысль о будущем, умение видеть жизнь дальше своего предела – свойство людей».
Так начинается очерк. Он построен на чередовании фрагментов из рассказов выдающегося конструктора космической техники, рассказов живых, ярких, самобытных (ср.: «В субботу сидел дома, черкал по бумаге. Никак не выходило у нас. Убили на птичку все выходные, все вечера отпуска: сто вариантов – сто неудач. Главное сделали, он сделал, мой друг, но тяжесть. Не тянул наш движок! Шеф косился: мы хоть в свободное время, но ему не часы нужны, а наши головы...») и авторских комментариев – раздумий, размышлений, обобщений, своеобразных авторских отступлений, разнообразных по стилистической форме.
Иногда это комментарий к одной фразе, к одному слову:
«Был я молод, прост, пристрастий не имел» – так начинается рассказ об этой жизни. что поделать, не имел он смолоду особых пристрастий. Разве что мечты о дальних плаваниях, вместе с другом, Юркой Беклемишевым, собирался Исаев на остров Таити».
Иногда – короткие размышления о собственной работе, о путях познания героя:
«Давно мне хотелось написать о нем, да я и пробовал, фамилию придумывал герою, но есть такие судьбы, которые «сочинять» грех. Есть такая правда, которую жаль отдавать вымыслу».
Авторский комментарий может характеризовать лаконично и метко манеру рассказа героя:
«Рассказывал Исаев, посмеивался, сидел, поджав ноги, на тахте (одна из его излюбленных поз). Ему тогда стукнуло пятьдесят, был плотен, но в движениях ловок, веселый, лобастый, шумный, волосы темные, без седины, и замечательно умные живые глаза. Я теперь понимаю, что был он в ту пору по-настоящему молод, да и главные дела его были еще впереди. А истории, которые я узнавал от него, они так и просились в повесть, в фильм».
Авторская речь вбирает в себя и диалог, спор с воображаемым оппонентом о нравоучительности истории жизни А.М. Исаева:
«Странная жизнь. Совсем не хрестоматийная. Я уже слышу строгий голос: что тут поучительного для нашей замечательной молодежи? Научили тебя – работай. Назначили – служи. А если все станут бегать с места на место, то до чего мы вообще дойдем? Так же нельзя! И я спешу согласиться: нельзя. Но потом я начинаю думать не вообще, не о всех («все», кстати, не станут бегать с места на место), а об одном человеке, о данном, конкретном Исаеве, с его упрямством, житейской неуклюжестью, со всеми его недостатками и со всеми достоинствами, я думаю о нем и убеждаюсь: прав».
И рассуждение о типичности пути конструктора космической техники:
«Я не хочу сказать, что путь Исаева типичен, он совсем не типичен. Другие творцы космических кораблей смолоду нашли свое призвание, им в этом смысле повезло, для них, для большинства, характерна как раз последовательность, фанатичная преданность единожды избранному делу. Исаев своеобразен, не похож на других, может, оно и хорошо, что люди разные, но тут важно понять мотивы, смысл исканий».