Читаем Однажды замужем полностью

— Уж не ты ли в доярки собираешься? — усмехнулась женщина.

— А что? Раз в джинсах, так уж и корову подоить не смогу? Стереотип мышления.

— Да нет, я не… — опустила глаза. Но тут же их подняла и, глядя на меня в упор, спросила: — Ты ферму-то хоть раз видела?

— Видела. — Мне не удалось подавить горделивых ноток в голосе.

— По телевизору?

— Нет! В прошлом году нас на экскурсию возили. Так что ферму я видела.

— Образцово-показательную?

Я промолчала, ферма и в самом деле была образцово-показательной.

— Готово, Мария Андреевна! — крикнул шофер, высунув из-под капота огненно-рыжий вихор.

Через минуту «козел» уже весело прыгал по неглубоким рытвинам и ухабам проселка. А еще через десять мы подъехали к ферме. Мария Андреевна, как выяснилось из разговора, оказалась председателем сельсовета.

— Ну, Петрович, принимай рабсилу. В доярки вот к нам наметилась. — Председательша спрыгнула со ступеньки и без малейшей насмешки представила меня высокому сухопарому мужчине лет шестидесяти. Его голубые глаза смотрели молодо и зло из-под густых бровей, и держался он чрезвычайно прямо и величественно, опираясь на испачканную навозом метлу. — А где Михайловна? — торопливо поинтересовалась Мария Андреевна, тут же забыв про меня.

— Дома, где ж еще! — с достоинством отвечал Петрович.

— Жаль, — вздохнула она и шагнула к машине. Но тут же снова повернулась к Петровичу: — Рация работает? Дай ключ. Поговорить надо.

— Так и ключи у нее. Слышь, Андреевна, — шагнул к машине Петрович, — ты того, не торопись, разговор есть.

— Какой разговор? — насторожилась Мария Андреевна.

— Такой. Ты дом вон тот видишь? — показал на двухэтажное строение из темных, почерневших от дождей бревен метрах в восьмистах от коровника.

— Ну, вижу, — согласилась Андреевна, хмуря брови. — Так что?

— А то, что житья нет, вороны да галки одолели.

— При чем тут вороны да галки?

— А при том, паклю всю выклевали, ветер в щелях свищет, спать по ночам не дает. А у меня внук второй родился, сама знаешь. — И, глядя на Андреевну в упор, спросил: — Когда квартиру дадите? Ты помнишь, сколько я в колхозе работаю?

— Ты же знаешь, Петрович, строится дом-то. В следующем году закончим нулевой цикл…

— Ты мне еще в прошлом году говорила, что в следующем!

С «нулевым» — это вечная история, по Игорю знаю. Да и наш «нулевой цикл» что-то затягивается: и квартиру до сих пор не обменяли, и быт не наладили, так что о ребенке думать…

— Прошлый год трудным был, сам знаешь, — объясняла Андреевна. — А вот в этом…

— А этот, думаешь, легче будет? — Петрович резко повернулся ко мне. — Чтобы Горловка корма покупала! Слыхали про такое? — Он наклонился, и я невольно отступила назад. — Слыхали? — переспросил гневно и выпрямился. — Да мы их сами завсегда продавали! Да чтоб Горловка… — Он махнул рукой и отвернулся, стал смотреть на бугор, где длинным черным коромыслом врезалась в небо пашня.

— А почему картошка тут валяется? — строго поинтересовалась председательша и показала на грязную пирамиду у входа в коровник. — Почему на тележки не погружена?

— Откуда я знаю почему? Степан обещался погрузить, да не пришел.

— Почему?

— А ты его спроси почему, — огрызнулся Петрович.

— Вы со мной или остаетесь? — повернулась ко мне Мария Андреевна.

— Остаюсь, — объявила как-то слишком торжественно, и председательша укатила. А мы с Петровичем остались.

Он сел на один из сломанных строительных блоков, оставшихся от коровника, вынул сигареты, закурил. «Пегас», — прочла на пачке.

— Чтобы Горловка корма покупала! — повторил Петрович и вдруг строго спросил: — Тебя как величать-то?

— Виктория Ивановна, — проговорила быстро, словно боясь, что он не станет дожидаться ответа. И, сев на соседний блок, авторитетно заявила: — Нулевой цикл — самый сложный, муж рассказывал. А потом быстрее пойдет.

— Все одно, Ивановна, не видать мне этого дома как своего затылка. — Он глубоко затянулся сигаретой.

— Ну что вы! — запротестовала, польщенная его обращением. — Вы еще вполне… вполне… доживете. Почему так пессимистично?

— Потому что удобно дом-то стоит, у станции. Начальство все себе разберет.

— Но ведь обещали.

— Обещанка — цыганка, а дурню — радость, — проговорил Петрович и снова затянулся «Пегасом».

— Петрович, а какая у вас тут должность?

— Должность? — удивленно посмотрел на меня. — Должность? — Он сплюнул. Раз, потом второй. Еще погодя — третий. Никак не мог отделаться от крошки табака, прилипшей к нижней губе. — Скотник я. Скотничаю теперь…

— А раньше?

— Раньше… Раньше был бригадиром. Комплексной бригады. Слыхала про такие?

— Слыхала, — соврала, чтобы не разочаровать его. И робко поинтересовалась: — А как у вас тут с молоком?

— Как у нас? Да как у всех, сдаем. Вон и Раиска пришла, — кивнул на входящую в коровник средних лет женщину с короткими крепкими ногами и такими же руками.

Такими я себе и представляла доярок? Может быть.

Вскочила с блока и бросилась вслед за Раиской, которая направилась к куче сена на другом конце сарая.

«У-у-у», — замычали коровы, вытягивая морды и провожая ее голодным взглядом.

Раиска подхватила вилы и стала грузить сено в тележку.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Плаха
Плаха

Самый верный путь к творческому бессмертию – это писать sub specie mortis – с точки зрения смерти, или, что в данном случае одно и то же, с точки зрения вечности. Именно с этой позиции пишет свою прозу Чингиз Айтматов, классик русской и киргизской литературы, лауреат самых престижных премий, хотя последнее обстоятельство в глазах читателя современного, сформировавшегося уже на руинах некогда великой империи, не является столь уж важным. Но несомненно важным оказалось другое: айтматовские притчи, в которых миф переплетен с реальностью, а национальные, исторические и культурные пласты перемешаны, – приобрели сегодня новое трагическое звучание, стали еще более пронзительными. Потому что пропасть, о которой предупреждал Айтматов несколько десятилетий назад, – теперь у нас под ногами. В том числе и об этом – роман Ч. Айтматова «Плаха» (1986).«Ослепительная волчица Акбара и ее волк Ташчайнар, редкостной чистоты души Бостон, достойный воспоминаний о героях древнегреческих трагедии, и его антипод Базарбай, мятущийся Авдий, принявший крестные муки, и жертвенный младенец Кенджеш, охотники за наркотическим травяным зельем и благословенные певцы… – все предстали взору писателя и нашему взору в атмосфере высоких температур подлинного чувства».А. Золотов

Чингиз Айтматов , Чингиз Торекулович Айтматов

Проза / Советская классическая проза