Это были все те же вопросы про Олега и его отношения с полковником. Что-то в ее объяснениях не устраивало офицера. Он нервничал, голос его постепенно наполнялся ненавидящей силой — той самой, что рядовую беседу превращает в спор, а спор в ругань. Когда же за дверью раздался неожиданный грохот, Аллочка окончательно сдалась и, зажав уши, истошно завизжала. Она видела, как в кабинет, стреляя из автомата, ворвался Валентин, как, прижимая к животу руки, рухнул на ковер офицер, как агент, сидящий за клавиатурой компьютера, безжизненно ткнулся лицом в стол. Кажется, Валентин дал ей пощечину, и только тогда она замолчала. Но кошмары на этом не прекратились. Кто-то продолжал стрелять из коридора, и Валентин без колебаний швырнул туда гранату, с силой прижав Аллочку к себе, метнулся к стене. Волна взрыва взметнула ворох бумаг на столе, разбила одно из окон.
— Бегом! — схватив ее за руку, Валентин бросился в коридор, не колеблясь, нырнул в едкий дым. Аллочка раскашлялась.
— Окна твоей спальни выходят во двор, так? — он не спрашивал, он скорее объяснял. — Там они нас не увидят. Хватай простыни — все, какие найдешь. Будем сооружать канат.
По-прежнему мало что понимая, Аллочка послушно стала собирать простыни. Валентин за это время успел обежать квартиру и даже выглянул на лестничную площадку. Но там его немедленно обстреляли, и, заперев дверь на всевозможные засовы, он примчался обратно. По пути рявкнул «лежать!», и, вздрогнув спиной, Аллочка послушно легла на беспорядочно сваленные простыни.
— Дуреха! Это не тебе… — Валентин проворно стал скручивать простыни, связывая их гигантскими узлами, — Лазила когда-нибудь по канату?
Она испуганно замотала головой.
— Только в школе. Один раз. Но ничего не получилось.
— Ничего не поделаешь, сегодня должно получиться! — Валентин примотал один конец импровизированного каната к трубе парового отопления, второй выбросил в распахнутое окно.
— Ровнехонько на полтора этажа. А большего нам и не нужно. Держись за узлы и не смотри вниз. Спустимся к твоим соседям, а там еще на этажик. Глядишь, и выберемся…
Аллочка хотела возразить, но Валентин уже не слушал. Вскинув автомат, он ударил очередью по рабочему блоку компьютера. Аллочка зажала уши ладонями.
Глава 7
Они сидели на кухоньке, вдыхая аромат жарившихся кабачков. Алексей орудовал у плиты, Олег держал книгу на коленях и вслух читал выдержки из Толстого.
— … «Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак, из-под которых виднелась седая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога и с прижатыми ушами испуганная и задыхающаяся голова (Карай держал его за горло), — минута, когда увидал это Николай, была счастливейшею минутой в его жизни. Он взялся уже за луку седла, чтобы слезть и колоть волка, как вдруг из этой массы собак высунулась вверх голова зверя, потом передние ноги стали на край водомоины. Волк ляснул зубами (Карай уже не держал его за горло), выпрыгнул задними ногами из водомоины и, поджав хвост, опять отделившись от собак, двинулся вперед…» — Олег оторвался от книги, дрожащим от восхищения голосом проговорил: — Класс! Вот это действительно здорово!
Ероша волосы, он поднялся и заходил по кухоньке. Алексей с насмешкой наблюдал за ним.
— Что же не читаешь дальше?
Олег отмахнулся. Дальше читать не хотелось. Дальше начиналось нелепое: матерого хватали и, сунув в пасть кол, пеленали веревками. Глупая концовка!… А вот момент устрашающей власти зверя над псовой сворой передавался замечательно!
Олег продолжал мерить шагами кухню. Он не мог толком выразить свои чувства, но Алексей на то и был Алексеем, чтобы понимать самое неясное.
— Кажется, эту сцену у Толстого позаимствовал Лондон, — припомнил он. — Его «морской волк» во время бунта на корабле действует аналогичным образом.
Олег глянул в выпуклые глаза Алексея, неуверенно кивнул. И все-таки на Лондона не переключился.
— Может быть… Только знаешь, что я сейчас понял? То, что Левушка наш Толстой, этот великий непротивленец, сам был великим хищником. В эпизоде с волком в нем это прорвалось, понимаешь? Яснее же ясного, что он восторгается матерым! Ты согласен?
Алексей в сомнении поджал губы. Толстого он знал назубок и всегда был непрочь поболтать о бородатом классике.