С яйцом Жар Бабочки, конечно, камфуз приключился. Кто же знал, что ребята до такой степени психанут? С моей стороны здесь прокола не наблюдается. Я же действовал без предварительных данных. Кто знал, что так неловко все получится.
А суд тем временем продолжался.
— Вызывается следующий, главный свидетель преступления.
Интересно. Кто еще такой выискался? Кроме Бабочки, зайцев и меня никто в деле не учавствовал. Куплено, все куплено. За пару кочанов капусты нашли подсадную утку.
Но все оказалось гораздо прозаичнее. Зайцы судьи, включая общественного обвинителя и общественного защитника, вскочили как один с мест и дружным хором дали показания.
— Раз, два, три, четыре, пять. Вышли мы толпой гулять. Вдруг охотник за бабочками выбегает и яйцо из гнезда нагло ворует. Мы заорали «ой-ей-ей», предупреждая его о незаконности действия. Но он не обратил на нас никакого внимания и продолжил свои черные замыслы. Стыд и позор!
Не суд, а детский сад какой-то. Превратили государственную корзину в бардак. Еще бы пригласили сюда хор нанайских мальчиков.
— Всем спасибо. Показания запротоколированы.
Зайцы, с чувством выполненного долга расселись на свои места, а главный судья старательно записал все вышесказанное в папочку.
К этому времени мне удалось пережевать кляп и я, не удержавшись, крикнул:
— Фарс! А судьи кто? — слышал бы меня Кузьмич. Он бы мной, несомненно, гордился. Такие слова не каждому в жизни выпадает сказать. Кстати, что-то долго Кузьмича с Кораблем не видать. Всегда так. Когда нужны, пропадают черт знает где. Потом ведь скажут, что не догнали. Корзину-то с тяговой силой в одну Жар-Бабочку не догнать? Смешно.
Судьи на мой выкрик внимания не обратили. Они сбились кучкой и о чем-то усиленно шептались. До моих чутких ушей доносились слова, поражающие своей юридической безграмотностью: — «… четвертовать… по шею… на медленном огне с закуской… они позорят общество…». Бабочка нависала над членами суда и вставляла свои предложения, суть которых заключалась в одном: — «Мне, мне, мне». Очень она хотела со мной поговорить наедине. И с пристрастием.
— Кхм, кхм, — прокашлялся главный судья-заяц, закругляя совещание, — Уважаемый суд! Разрешите огласить приговор.
Кто бы ему не разрешил?
— Именем Закона гор, согласно статьям с первой по пятую, без поглощения менее тяжких более тяжкими, суд, приняв во внимание всю тяжесть содеянного, так называемого, охотника за бабочками Константина Сергеева, постановил! Удовлетворить просьбу обвинителя и истца и приговорить преступника к высшей мере наказания! Пожизненное высиживание будущих яиц на ледяном столбе без права переписки и апелляций. Приговор обжалованию не…
— Минуточку!
Я кое-как поднялся на колени, потерся о решетку, сдирая дурацкую повязку с глаза.
Зайцы недоуменно смотрели на меня и не знали, как закончить процесс века. Я так и думал. Цивилизованность, цивилизованностью, но наверняка у них это первое слушаемое дело. И этим стоит воспользоваться.
— Согласно всем законам, в том числе и Законам гор, я, как подсудимый, имею право на последнее слово. Если не верите, сверьтесь с буквой закона. А если не дадите мне слова, вас потом объявят линчевателями и еще этими… как их… таталитаристами.
Последнее слово их добило. Никто во всей Великой Галактике никогда не захочет повестить на себя подобный ярлык. Таталитарист оно хоть и звучит непонятно, но чертовски обидно.
Зайцы посовещались немного и нехотя согласились с моими доводами.
— Последнее слово предоставляется осужденному.
— Не осужденному, а подсудимому, — поправил я их, блеснув уголовной грамотностью, — Зайцы! Бабочка! Народ!
Вцепившись зубами в бамбук, я поднял тело на уровень прямо стояния. Гордо встал в полный рост, немного боком к составу суда. Именно такое положение я считал наиболее впечатляющим для всех присутствующих.
— Здесь много говорилось о моей, якобы, вине. Позволю не согласиться с этим фактом. Что мне вменяют? То, что я похитил без разрешения принадлежащее этому чудовищу, Жар Бабочке то есть, яйцо. Извините. А у кого спрашивать? Была ли на то время на вашей планете разрешительная комиссия? Частная собственность? Смешно. Где соответствующий департамент? Нет. И не было. Так о чем мы здесь говорим?
Зайцы слушали, открыв пасти.
— Далее. Прозвучали здесь слова о моей причастности к смерти яйца? А где соответствующие справки? Где заключение патологоанатома? Где, в конце концов труп? Его нет, потому, что его не может быть вообще. Известно ли вам, что я, своим телом, — я показал, каким именно местом на теле, — Я, своим телом обогрел яйцо и выходил детеныша Жар Бабочки? И что первыми его, или ее, неважно, словами, были слова, обращенные ко мне. Знаете, что оно сказало?
Жар Бабочка тяжело дыша от волнения вытянула шею до невозможности, а зайцы только молчаливо хлопали глазами.