- Большая разница, - ответил я. - Пока я не увижу врача и не поговорю с ним, пить ничего не буду.
Она еще раз смерила меня презренным взглядом и повернулась к Валере:
- Сынок, вот выпей таблетки после еды. Я сейчас принесу кашу и какао.
- Да отстань ты со своей кашей и какао. Оставь меня в покое уже, наконец.
- Ну что ты такое говоришь, Валерочка? Я пойду, схожу за кашей.
- Иди с глаз моих долой.
Она вышла в коридор. Я подскочил с кровати и выбежал вслед за ней.
- Подождите. Вы меня поймите. Я вчера очнулся непонятно где. Связаться с родными не могу. Хорошо, хоть ваш сын меня покормил. А представьте, если бы я был тут один?
Она посмотрела на меня пустыми глазами, а потом сказала:
- А вы думаете, что не один?
И пошла к будке. Я вновь ее нагнал.
- Что вы хотите этим сказать?
- Ничего, - ответила она, делая какую-то запись в журнале. - Если бы вы были не один, молодой человек, то не попали бы сюда.
- Куда сюда-то? Я и хочу понять, куда я попал? И почему меня тут держат? Если я болен, то лечите, если нет, то выпускайте.
- Вы больны, молодой человек. Давно больны. Мы все давно больны. Идите к себе. Я скоро принесу завтрак.
- Можно еще один вопрос?
Она кивнула.
- Телефон не работает? Позвонить отсюда как-то можно?
- Телефон сейчас не работает. Неполадки на линии.
- А сотовый?
- Здесь не берет.
- А ключ от лифта вы можете мне дать? Я хочу подняться наверх и как-то связаться с женой.
- Это уже как минимум три вопроса, молодой человек. Пациентам не разрешается пользоваться лифтом без персонала.
- Ну отвезите, пожалуйста, меня тогда наверх! Прошу вас! Или свяжитесь с моей женой. Скажите, где я и что со мной.
Она подняла на меня взгляд.
- Молодой человек, не вынуждайте меня колоть вам успокоительное, у нас и так его мало осталось. Ваши родные в курсе о вас. Это все, чем я могу вам сейчас помочь. Идите и отдыхайте.
Я хотел еще что-то сказать, но не решился. Женщина была непробиваема.
В курсе они. Как же они в курсе, если никого нет? Катька должна была уже тут быть первой, если бы знала.
Валера сидел и читал газету. Я лег на койку и закинул ногу на ногу.
- Дурдом, извините, конечно, но ваша мать, упертая, как слон. Позвонить нельзя, ключ не даст. Говорит, что мои близкие все обо мне знают. Тогда где они?
- Если говорит, что знают, значит, знают. Потерпи. Моя мать невыносима, но если что-то говорит, значит, так оно и есть.
Я только вздохнул.
Каша была никакая на вкус. Один большой комок овсянки. Какао было холодным. Лучше бы наоборот. Таблетки я проглотил. Во рту появился металлический привкус.
- Ты не обращай на нее внимания. Два раза замужем была. Родила вот меня, с детства больного и хилого. Когда я был маленьким, она встретила одного мужика и стала изменять отцу. Они встречались около двух лет, потом он исчез, прихватив с собой все ее накопления и деньги от проданной квартиры. Вот и озлобилась совсем.
- Что-то тут у всех женщин прямо не жизнь, а драма, - почесав живот, сказал я.
- С отцом вскоре развелась, - продолжил Валера. - Это был последний гвоздь в ее личной жизни, который забил крышку. Молодость и красота тела ушла. Осталось лишь разбитое сердце, десяток морщин, да болезненный сын. Когда я начал болеть все чаще, мои почки и сердце лихорадило, за мной потребовался постоянный уход. Она вышла на пенсию и посвятила свою жизнь мне, так как больше было некому.
- А ваша дочь и любовница, что навещали вас?
- Мать о них ничего не знает. Они приходят по выходным вечером, когда никого нет. С дочерью я сам только лишь недавно начал сближаться. А о моем романе с Екатериной Валерьевной ей лучше не знать. Закатит такой скандал. Боится, что я на ком-нибудь и останусь лежать.
- Представляете, какая бы для нее радость была, если бы она узнала, что является бабушкой?
- Не думаю. Она не любит детей. Меня она родила поздно и то больного. Я пил, гулял в молодости. Был предоставлен сам себе. Она занималась личной жизнью и работой. А как ее этот мужик на деньги кинул, так она вообще закрылась в себе и обиделась на весь мир. Сама пить стала. Как ее еще с работы не выгнали. Так что лучше ей ничего не знать. Сейчас пытается грехи замолить, да выглядит неубедительно.
- Да какие грехи? Это же мать.
- Такие. Мужа своего больного она бросила давным-давно. Еще по молодости. Может, и я такой чахоточный родился потому. Господь, наверное, наказал.
- Это какого мужа?
- Да... Ошибка молодости, как она любила повторять. Штамп в паспорте, не больше.
- А что с мужем- то случилось?
- Я точно не знаю. Она всегда туманно об этом говорила. Урывками. Что-то я подслушивал, когда к нам ее подруги приходили старые, что-то и от самой нее узнавал. Вроде как он резко заболел. Сердце. А она поняла перспективы и сбежала с кем-то. Это еще было до моего рождения. В общем, тайна покрытая мраком.
- Да уж. Если это так, то, конечно, поступок некрасивый, может быть, даже и грешный, хотя я в этом мало что понимаю.
- Это от человека зависит. Вот ты простил бы своей жене такое?
- Сложно сказать. Во-первых, моя жена вряд ли со мной так бы поступила. Мы друг друга любим. Во-вторых, даже не знаю.