Это просто такая вынужденная дань салону. Но даже её надо спеть элегантно, что называется, едва коснувшись – как касается земной поверхности птичье перо… Но даже там, где очевидна дань этому салонному музицированию, Чайковский достигает таких интонационных и музыкальных вершин, что певец должен быть адекватен и даже в чём-то равен ему. Если уж ты замахнулся, как говорится, на Вильяма нашего Шекспира, так уж изволь соответствовать. А не просто следовать за сюжетной линией – как дети в седьмом классе при чтении «Евгения Онегина»!
Тут есть второе дно, всегда есть большая глубина, которую надо копнуть. Глубина чувства и переживания – будь то драма, лирика или какое-то созерцание природы. То самое итальянское profondita di sentimento.
Помню, одна ученица Архиповой пришла к Надежде Матвеевне заниматься. Та спрашивает: «О чём романс “То было раннею весной?” Ученица отвечает: “Это описание природы”. Надежда Матвеевна продолжила: “А какое действие?” – Потому что описание природы – это описание природы. – А ты, как актриса, какое действие будешь, так сказать, в себе растить? И услышала в ответ: “А зачем чего-то растить? Это было раннею весной, в тени берёз то было”». И всё! Ну что тут поделаешь? Если исполнитель недалёк, то он и занимается иллюстрированием слов. А это никому не надо. Но всё же:
Какое уж тут описание природы? Это было… было. Наши слёзы и любовь, наша юность, надежды… Я всё помню!
Говорят: дьявол – в деталях. А Бог? Он даже не в деталях, а в тончайших нюансах, оттенках чувств, из которых, как в этом романсе, скрыты две человеческие трагедии, две сломанные жизни. И Пётр Ильич Чайковский эти таящиеся в стихах смыслы раскрыл.
Жаль только, что с пушкинской «телеги жизни» на всё увеличивающейся скорости мы – как в набирающем ход поезде-экспрессе – неизбежно теряем способность видеть и слышать их. Мог ли Чайковский, мечтая о слушателе грядущих времён, предвидеть такое? Едва ли…
Как я единственным раз в жизни не допела спектакль
У Чайковского есть две роли, которые я пела сравнительно недолго и отношения, с которыми – по разным причинам – просто не сложились. Одна – это Оксана в «Черевичках». Иоаким Шароев поставил этот спектакль совсем незадолго до моего перехода в Мариинский театр. Он объяснял, что опера эта в театре Станиславского и Немировича-Данченко никогда не шла, были превосходные составы на любую роль: Виталий Таращенко, Валентина Щербинина, Юлия Абакумовская, Лидия Захаренко, Леонид Зимненко, Владимир Маторин. А Оксаны – Лидия Черных и я.
Эта опера Петра Ильича, по чести сказать, не относится к моим любимым. Гоголевский колорит, гоголевский юмор получился у него не таким ярким, не таким броским, не таким смачным, как в более поздней «Ночи перед Рождеством» Римского-Корсакова, для которого – в отличие от Петра Ильича – сказочные сюжеты были, что называется, родной стихией.
Его значительно более сочная по колориту опера была написана уже после «Черевичек»: Римский, полагая их слабым произведением, не считал тем не менее возможным из уважения к Чайковскому при его жизни использовать тот же сюжет. Очень любопытно, что Римский-Корсаков писал свою оперу в те же самые месяцы, когда в Италии из-за одного и того же сюжета «Богемы» в пух и прах разругались Пуччини и Леонкавалло…
В «Черевичках» есть великолепные куски, а есть и просто откровенно проходные. Вдобавок партия Оксаны у Петра Ильича написана очень неудобно. Ария «Где ты, неня, погляди-ка / С того света в щёлку / На свою детинку, Родимую дочку» трудна до безумия. Я до сих пор отлично помню, как долго с ней мучилась, как долго её впевала… Она вся написана на переходных нотах – фа-диез соль, фа-диез соль, – а после этого надо выходить на верхние ноты…