– Да-да-да, точно! – мы смеемся. – Я помню, помню это, конечно! И чего она так Джека боялась. Вот уж кто вообще никого не трогал. Мелкий, чего его бояться? Что он ей сделал-то?
– …как она ковыляла от своего участка, боялась Джека… тогда еще красные кирпичи там были, возле леса.
– И у Альбины еще сын, кажется, был, да?
– Да.
– Я его тоже помню, но как-то смутно. Ему лет сорок тогда было, по-моему.
– И две дочери еще, – говорит мать.
– У Альбины? Две дочери? Вот их я не помню! Совсем.
– Были, были, ты просто забыл. Сын, кажется, в РЖД, что ли, работал. Он тут, на самом-то деле, редко появлялся… А дочери у нее странные какие-то.
– Странные? В смысле?
– Ну… не знаю. Ну странные – и все. Не знаю я, как тебе объяснить.
Мать прекращает говорить, и полминуты мы лежим молча.
– Ладно, мам, я все-таки пойду, погуляю.
– Уходишь?
– Да, да…
– Ну хорошо, иди.
Я чувствую, она разочарована тем, что я все-таки ухожу. Как всегда все беспокоится попусту. А я…
Глава 3
…я не могу не пойти! Этот внутренний трепет! Это крайнее, неизведанное волнение, почти страх – неведомого, – он вдруг налил меня до последней клеточки тела – теперь мне уж не лежится!
То, что я услышал от матери… но что я, собственно, такого услышал? Я и сам не могу понять. Почему
О дочерях…
Мое сознание так и взмывает словом –
Но почему? Что это означает?
Я не могу понять, совсем не могу. Но когда мать говорила, я тотчас почувствовал неестественное, странное… что-то очень непонятное. Я думаю, думаю об этом…
…все так и взмывает, подскакивает внутри, как ток!
Мои глаза широко открыты.
Я словно бы знал или помнил что-то… но забыл и не могу вспомнить. Эти сестры… или видел их. Но совершенно ничего не помню!
Так сказала мать.
Но в то же время у меня и странное…
А может, все-таки подопытываться у матери? Что она имела в виду… когда сказала «странные». Но мне по некоей причине хочется держать все при себе и – на улицу, на улицу, идти! И перед тем, как выйти на крыльцо, я, одеваясь, еще пару раз отрешенно прохаживаюсь по прихожей… и выйти в целый поселок! – но и уже я будто в каждой его частице. И взбудораженного стрекота цикад.
Но вот я вышел на улицу, в еще не полную темноту… как-то напряжение вдруг спало.
Стрекот набрал больший объем, но напряжение в душе… как-то все разом стало прозрачней… и воздух тоже. Пьянящий, синеватый, и небо с вечерне-синими, сиреневыми, бирюзовыми секциями, такими отчетливыми; по ним стекают остатки жидкого золота – оно словно процедилось вниз, под горизонт.
Я расхаживаю туда-сюда, по дороге, но уже легко… шуршу гравием – он призрачно перебирается под ногами будто кем-то еще, не мной; я так легок, и мысли мерцают совсем чуть, кажется, в ночи я совсем обрету невесомость.
Некоторое время я не думаю о словах матери…
Но вот мысли возвращаются.
Мать сказала: «дочери Альбины». Но я почему-то так и продолжаю говорить «сестры».
Мать говорила как обычно… я опять! Испытываю что-то непонятное, даже ненормальное.
«Может, я когда-то их видел?.. В детстве и уже стерлось из памяти?»
Нет. У меня совершенно отчетливое, сложившееся чувство, что я впервые о них услышал. Альбину и ее сына я прекрасно помню, а вот дочерей…
Я никогда не видел.
«Мать сказала, я просто забыл… нет».
Но откуда тогда…?
Я хожу, хожу, по проезду… рядом с домом – к другим, соседским домам; потом опять возвращаюсь к своему. Листва деревьев и кустарника и трава – они тоже кажутся синими в этом вечере.
И дали в замершей пелене и поволоке – как что-то укрыто между деревьями на высоте…
Я хожу –
На самом деле… я просто прогуливаюсь? И мне хорошо.
мерцание гравия под ногами