– Редьярд, мы с вами взрослые люди и прекрасно понимаем, чт
– Что вы чувствуете, когда убиваете своих врагов? – слегка растерянно выдал писатель.
– Это сложное многогранное чувство, – я невольно задумался, – и разное по временным рамкам. Сначала удовлетворение от хорошо сделанной работы, радость от того, что умерли они, а не я, потом приходят сомнения и сожаление. И даже страх. Сейчас – не для записи… Знаете, Редьярд, я даже специально оформил гражданство Республик, чтобы хоть как-то оправдаться перед собой. Когда защищаешь свою Родину от врагов, убивать легче. И убиваю я не по своему желанию, а по необходимости. Мечтаю о том времени, когда больше никогда не возьму в руки оружие, чтобы забирать жизни людей. Потому что этот груз на сердце меня когда-нибудь доконает. Вы можете не верить, но, увы, это так.
Не знаю, насколько искренне все это прозвучало в моем исполнении, но выражение лица у Киплинга стало примерно такое же, как у ребенка, прямо сейчас узнавшего, что Деда Мороза на самом деле нет.
Что, разочаровал тебя отъявленный мерзавец и душегуб Майкл Игл? Разочаровал, сам вижу. Не такой уж душегуб и не совсем мерзавец оказался на поверку. Да? Ничего, то ли еще будет. Я из тебя воспитаю еще одного образцового агента влияния, дай только время.
М-да… давно подозревал, что во мне умер великий актер. А может, еще и не умер. Впрочем, справедливости ради скажу, что за некоторым исключением, я сказал ему чистую правду. Эти тысячи трупов в моем исполнении… Словом, беспокоят они меня.
– Вы боитесь умереть? – неожиданно поинтересовался писатель, смотря на стервятников, красиво парящих в пышущем жаром ультрамариновом небе.
– Конечно, – улыбнулся я, – очень боюсь.
– Насколько я знаю, – писатель недоверчиво покачал головой, – за вами есть громкие дела, на которые трус просто не решился бы.
– Трусость и боязнь смерти – совершенно разные вещи, Редьярд. Всем живым существам свойственно бояться смерти. Это в них заложено природой… – Я не договорил, потому что в лагерь на полном скаку влетел Степан, круто осадил коня, спрыгнул с седла и, бросив поводья первому попавшему бойцу, подбежал ко мне:
– Едут, Ляксандрыч. Как её… ну… телега с трубой…
– Дрезина. Одна?
– Нет. Тащит за собой еще одно корыто. На нем пара десятков солдатиков с охвицером и трещотка. Обложились мешками с песком, только бошки и стволы торчат. Где-то в паре верст отсюда… – Казак не глядя показал рукой за спину.
– Тебя видели?
Степа только презрительно скривился, мол, куда им, этим недоношенным.
– Понятно. Рекогносцировку решили устроить. Редьярд, нам придется на время расстаться… – И распорядился своим: – Уведите его и загоните пленных в щели. Тех, кто высунется наружу, разрешаю пристрелить к чертовой матери.
И тут же заблажили часовые:
– Внимание, со стороны Ледисмита…
– Удаление полторы мили…
– Дрезина, с открытой платформой…
Я не спеша встал и лениво потянулся:
– Ну что же, едут так едут. Какого хрена на меня пялитесь, желудки? В ружье, мать вашу! Воевать будем.
ГЛАВА 32
– Я попаду, честное слово…
– Заткнись, сказал…
– Обязательно попаду, дядь Франк, ну дай стрельнуть…
– Я тебе не дядя, а господин капрал. Сейчас по шее дам, а не стрельнуть…
В десятке метров слева от меня находилась замаскированная позиция одного из наших орудий. Вот как раз оттуда и доносились голоса.
Нет, ну в самом деле, развели тут, понимаешь… Это все старый пень Борисов, едрить его в печенку. Набрал себе в расчеты из бурских пацанов сплошной детский сад. Ну как пацанов – от шестнадцати и старше, мелких я в рейд категорически отказался брать. Правда, парни сплошь способные, на лету артиллерийскую премудрость схватывают, но у доброй половины детство все еще в одном месте играет.
Пришлось рыкнуть грозно:
– Сейчас кому-то так стрельну по заднице – неделю сидеть не сможет!
Мгновенно наступила тишина.
– Так-то лучше… – проворчал я и опять взялся за бинокль. – И что вы собрались делать, чертовы обезьяны?