Читаем Оранжевое солнце полностью

— Не могу... Лошадь для меня — запретное: у меня сломана нога...

— Что-то я не замечаю...

Они отошли в сторонку. У коновязи гнедая и саврасая лошади, положив головы на гривы друг другу, дремотно закрывали глаза. Цэцэг загорелась:

— Смотри, саврасая, как мой жеребчик, гнедая как твой, нет, как у Эрдэнэ! Помнишь?..

Гомбо, видимо, не вспомнил или не хотел вспоминать. Иное занимало его. Она подошла к нему.

— Дай мне адрес Эрдэнэ, хочу написать ему...

— Не ответит... Военные учения, походы. Адрес прост: почтовый ящик воинской части, номер... запиши. Вот и все.

Цого поднял наполненный вином стакан и запел хвалу в честь гостей. Воздавать хвалу, собирать в букет все степные цветы благожеланий, едва ли умел кто-либо, кроме Цого, торжественно и громогласно. Не успели гости насладиться первыми кусками барашка, в юрту вошел директор племенного хозяйства. Цого повторил благожелание.

...Стол уже поредел, гости пили густой чай с сухим творогом, курили; наступила пора разговорам. Не надо быть слишком умным, догадаться нетрудно, заботы у всех одни — скот и корм. Директор любил говорить длинно. А когда перед ним люди, понимающие толк в племенных овцах, говорит вдохновенно. Получалось: украшают степь не горы и озера, не травы и цветы, а отары овец; умножают богатства Монголии тоже овцы, конечно, племенные. Все знали, что монголы не жили и не живут без лошадей и коров, верблюдов и коз, но, покоренные пламенными словами директора, дружно восхваляли овец. К тому же мясо барашка, приготовленное умелыми руками Дулмы, было неотразимым доказательством.

Дорж сидел рядом с отцом. Столкновение их хотя и не забылось, сын уже не спорил, не осуждал отца. Нелепо осуждать то, что цветет и умножается; племенное овцеводческое хозяйство давно уже на высоком счету у аймачного начальства. Дорж гордился, что в это влито немало сил его престарелого отца.

Когда за столом спор о племенных, их будущем вознесся выше облака дыма от трубок гостей, молодые люди очутились в степи.

Поддерживая Цэцэг под руку (у нее могла подвернуться нога), Гомбо расхваливал здешние места; вызывался показать Цэцэг заветный уголок, похожий на тот, где застала их снежная буря, когда были они еще маленькими. Та же рощица, та же скала и тот же серебряный ручей, напевающий песенки.

Цэцэг слушала вначале настороженно, недоверчиво, потом перенеслась мысленно в ту счастливую пору и шагала не по этой незнакомой степи, не возле той рощицы скалы, а взявшись за руки, шли они с Эрдэнэ по сыпучему песку Гоби. Помнит, набрала жиденький букетик белых кашек с тоненькими, как ниточки, ножками.

Гомбо рад, Цэцэг внимательна, слушает его, и глаза у нее красиво поблескивают. Идти тяжело, Цэцэг шагает вяло, с трудом двигает ногами. Какой недогадливый, ведь у нее больная нога. Они присели на холмик. Гомбо забыл о прелестях здешних мест, неожиданно взялся убеждать Цэцэг оставить Гоби, переехать в Улан-Батор; в комбинате игрушки тоже есть лаборатории. И Гомбо, словно бывалый знаток, обрушился на гобийские трудности — вокруг только скалы-чудовища и зыбучий песок; небо и земля пышут жаром, воды нет, некоторые утесы так раскалены, что лопаются, и гул, подобно пушечному выстрелу, оглашает Гоби. Заметив, что щелки глаз Цэцэг насмешливо сузились, быстро перепрыгнул на спину своей любимой лошадки — детской игрушки. Тут он был недосягаем: изливал самые цветистые слова, и Цэцэг заслушалась. К закату солнца она побывала с Гомбо во всех цехах комбината игрушки. В ее ушах, тесня друг друга, едва умещались слова — бархат, плюш, шелк, лаковые краски, пушистое сукно. Цэцэг устало вздохнула, и бисерная нить с нанизанными на нее куклами, зайчиками, медведями, птицами, рыбами оборвалась.

— Прости, неинтересно, уморил? — задрожал его голос.

Она промолчала, вглядываясь в его лицо, которое словно в этот миг только и увидела. Сбоку кто-то незримый, навязчивый внушал: «Пусть говорит, еще пусть говорит»... И чем упрямее она слушала, не вникая в суть слов, тем привлекательнее казалось ей его лицо, глаза, голос, легкая черточка на лбу и тонкие усики. Сердце билось беспокойно, не слишком ли громки его удары? Не услышал бы Гомбо...

Ее рука в его, горячих, ласковых... Вздрогнула, убрала руку... «Надо завтра же уехать... Уехать!»

Смеркалось. Шли тихо. До юрты недалеко, но идти Цэцэг не могла, заныла нога.

Придерживая Цэцэг за талию, он сожалел, что юрта так близко... Цэцэг упрашивала:

— О ноге ни слова маме, слышишь, Гомбо, ни слова!..

В юрте заждались. Харло тревожно глядела на дочь:

— Долго гуляли. Разве тебе можно ходить далеко?..

— Шли, мама, медленно, сама знаешь, надо осторожно...

Мать склонилась, пощупала ее ногу:

— Цэцэг, да она же у тебя распухла...

— Что ты, мама...

Посмотрела Дулма.

— На ночь намажем топленым жиром. Пройдет.

Быстро поужинали. В юрте повис мрак. Лежа рядом с матерью, Цэцэг заставляла себя просить мать завтра же уехать, но не смогла.

Перейти на страницу:
Нет соединения с сервером, попробуйте зайти чуть позже