Тюрьма, рассчитанная на сто девяносто двух заключенных, была построена неподалеку от Рединга, города, расположенного на юге Англии в месте слияния Темзы и Кеннета. Уайльда поместили в камеру номер три на третьем этаже галереи С, откуда и произошел псевдоним СЗЗ, под которым будет опубликована «Баллада Редингской тюрьмы». Несмотря на добрые намерения врачей, начальник тюрьмы майор Айзексон, поддерживавший в своем заведении железную дисциплину, применил к новому заключенному все строгости внутреннего распорядка. Оскар Уайльд вновь оказался изолированным в одиночной камере, лишенным книг, остро переживая испытанное на Клэпхем Джанкшн.
Стюарт Меррилл и Мор Эйди написали петицию королеве с просьбой об освобождении Уайльда. Они заполучили под петицией подпись Бернарда Шоу, однако другие, как, например, Генри Джеймс, своих подписей не поставили. Тогда Меррилл обратился к французским писателям, которые в один голос отказались подписать петицию, проявив возмутительный цинизм.
Викторьен Сарду: «Это слишком непристойная грязь, чтобы я хоть каким-либо образом оказался в ней замешан».
ЖЮЛЬ Ренар: «Я согласен подписать петицию для Оскара Уайльда при условии, что он даст слово чести… никогда больше не браться за перо».
Франсуа Коппе: «Я готов поставить свою подпись в качестве члена Общества охраны животных».
Альфонс Доде: «Как отец семейства, я могу выразить только свое отвращение и возмущение».
Эмиль Золя, Эдмон де Гонкур, Анатоль Франс, Морис Баррес, Марсель Швоб, Пьер Луис… все под тем или иным предлогом отказались, что вдохновило Дугласа на «Сонет, посвященный тем французским литераторам — Золя, Коппе, Сарду и другим, — которые отказались пожертвовать своей незапятнанной репутацией или поставить под угрозу свои литературные привилегии, подписывая петицию с прошением о помиловании Оскара Уайльда». Среди немногих, поставивших свою подпись, был Анри Боер, возмущенный затянувшимися страданиями и пыткой на Клэпхем Джанкшн; он писал на страницах «Эко де Пари»: «Речь ведь шла не о том, чтобы признать автора „Дориана Грея“ видным писателем (…) А о том, чтобы великодушие честных литераторов помогло Оскару Уайльду, уличенному в пороке Сократа, не погибнуть на каторге, под пытками, доведенным до изнеможения»[525]
. А Орельен Шолль привел письмо атташе турецкого посольства, который от имени четырех миллионов мусульман, для которых гомосексуализм не является грехом, выразил протест против всего происшедшего и пригласил Уайльда искать убежища на Востоке.Казалось бы, большей боли он уже не сможет испытать; 3 февраля 1896 года он вдруг увидел у себя в камере собственную мать; Уайльд предложил ей сесть, но она исчезла. Он понял, что она умерла, но у него уже не было ни сил, чтобы заплакать, ни слов, чтобы выразить свое отчаяние, несколько скрашенное посещением Констанс, которая 19 февраля специально приехала из Генуи, чтобы подтвердить, что сон оказался вещим. И хотя теперь она носила имя Констанс Холланд[526]
, она все равно осталась «заботливой и нежной», как отметил сам Уайльд. Это свидание стало его последней встречей с той, которую он любил так недолго и подле которой познал счастье, ему не предназначенное. Констанс умерла 7 апреля 1898 года в Генуе, где и была похоронена. Во время этого последнего свидания она рассказала Уайльду об успехе «Саломеи», который дал ему возможность значительно улучшить условия пребывания в тюрьме.Одновременно с известием о кончине леди Уайльд французские газеты с удовлетворением сообщали о скорой премьере «Саломеи». При содействии Стюарта Меррилла режиссер театра «Эвр» Люнье-По решил поставить эту пьесу, несмотря на возможное появление судебных исполнителей, стоявших на стражах интересов кредиторов Уайльда. Репетиции проводились очень тщательно, дирекция театра даже обратилась в музей Гревэн с просьбой предоставить голову Иоканаана, которую нечаянно разбили на одной из репетиций и склеили к премьере, намеченной на 11 февраля 1896 года. На премьере за кулисами внезапно начался пожар, и Сюзанна Депрэ в одиночку пыталась его погасить. «Публика, аплодировавшая произведению бедного Уайльда, так ничего и не узнала об этом пожаре; то был невероятный вечер, и какое счастье, что Тулуз-Лотрек (sic) запечатлел его на известной литографии, где на одной странице рядом с Ромэном Коолю изображен такой великий волшебник, каким был Уайльд», — записал в своем дневнике Люнье-По. Сам он исполнил роль Ирода, а Лина Мюнте сыграла ту самую Саломею, которой так и не довелось стать Саре Бернар.
Пьесу называли «инсценировкой романтической литературы», на взгляд критики она была «неплохо поставлена, но несколько скучна». И в то же время ряд критиков, в том числе Катюль Мендес, признали, что в пьесе обнаруживается «такое безумное влечение к возвышенному искусству, такая сильная, щедрая страсть к красоте, такая величественная схватка любви со смертью, что искренне начинаешь восхищаться подобием и совершенно забываешь печалиться о сходствах»[527]
.