«Отлучение», разумеется, не осталось незамеченным. Любопытна позиция, занятая в этой связи В. А. Успенским, который в разное время дал мне множество свидетельств своего доброго расположения (см. в частности, В. Успенский 1996
). В очередном разговоре, подчеркнув, что он ценит мои работы, В. А. тут же оговорился, что в моем конфликте с Ивановым он, не вникая в суть дела, берет сторону последнего, ибо считает его великим ученым и деятелем культуры. Я поблагодарил В. А. за хорошее отношение и прямоту, присоединился к его оценке Иванова и признал право каждого на свое мнение. Мне, однако, уже и тогда показалось сомнительным представление о правосудии как чисто силовой – так сказать, научно-весовой – тяжбе между сторонами, в которой, по российскому обычаю, у сильного всегда бессильный виноват. А позднейшие размышления о понятиях законности, прав человека и властной подоплеки любого дискурса прояснили для меня суть той первой интуитивной реакции.214
Помню, что Е. М. Мелетинский специально просил меня вести себя помягче – совет, которому я, находясь в тот момент под угрозой увольнения с работы как «подписант» и соответственно полагая, что мне сам черт не брат, не последовал. В частности, к официальному руководителю советского литературоведения – директору ИМЛИ Б. Л. Сучкову я обратил запальчивую речь о том, что гонимый ныне структурализм в недалеком будущем придется ввозить из-за границы за валюту.
215
О некоторых деталях этого заседания см. Жолковский 1997
. Неизгладимое впечатление произвел на меня Г. С. Померанц, проиллюстрировавший понятие культурного кода сравнением успехов ФРГ и неуспехов Иордании – двух стран, вынужденных после военной разрухи начинать с нуля. Всего лишь через год после шестидневной войны, в обстановке официальной антиизраильской пропаганды и к тому же из уст опального еврея это звучало дерзостью невероятной.216
К книгам Лотман 1970
и Б. Успенский 1970 и свелась вся семиотическая серия «Искусства»: вскоре приказом сверху она была прекращена, – кстати, как раз тогда, когда с издательским редактором серии В. Кисунько шли переговоры об издании писавшегося нами со Щ. «Диалога о поэтике». Ознакомившись с рукописью, Кисунько сказал: «Это наша книга», но издать ее не успел. Задним числом этому следует скорее порадоваться – настолько по-петушиному незрелым кажется сегодня «Диалог». Впрочем, не исключено, что, освобожденный от ювенильного задора в ходе работы с издательством, он мог бы занять свое место в серии. В дальнейшем большая часть его научного содержания в переработанном виде вошла в российские и зарубежные публикации Ж. и Щ. по поэтике выразительности.217
В самолете моим соседом оказался Г. П. Щедровицкий, вождь созданной им школы философской семиотики. В какой-то момент нашего трехчасового разговора я коснулся наболевшей темы «отлученности». Щедровицкий с удовольствием подхватил ее, впервые обратив мое внимание на то, что в состоянии аутсайдерства по отношению к московско-тартускому движению, для меня новом, другие, в частности он и его группа, находились всегда. Это напомнило мне остроту, приписываемую Б. В. Томашевскому (не-еврею), по поводу травли критиков-«космополитов» в 1949 году: «Ага, вы только теперь евреи, а я всю жизнь еврей».
218
Вопрос об эскапистских, изоляционистских, эзотерических, элитарных и т. п. аспектах «тартуского феномена» был поставлен в Б. Гаспаров 1994
и затем подхвачен почти всеми последующими участниками дискуссии, пытавшимися то отрицать, то оправдывать эти явления (см. Лотман 1994б, Неклюдов 1994, Сегал 1993, Цивьян 1994 ). В самокритичном и проблематизирующем духе к вопросу подошли, как будто, только двое; см. Лесскис 1994: 316 – о чрезмерном недоверии к «посторонним»; Топоров 1994: 346–347 – о характерной эстетике «существования у бездны на краю, когда эта опасная близость не столько страшит, сколько вдохновляет», и о том, «не слишком ли дорого приходится платить за успехи на этом пути».219
О моих взаимоотношениях с Лотманом подробнее см. виньетку «С Лотманом на дружеской ноге» ( Жолковский 2008:
128–132).220
Конгениальный анализ эффективности различных полумифических предприятий В. Ю. Розенцвейга см. В. Успенский 1992:
124сл.221
Студентов пришло много, в аудитории присутствовали Лотман, Минц и некоторые другие коллеги. Я избрал темой поэтический мир Пастернака, которым тогда много занимался, и подробно остановился на соотношении моего похода с подходом Лотмана. В перерыве ко мне подошла З. Г. Минц с встревоженным лицом и словами: «Только что мы узнали, что в Москве арестован Солженицын. Возможно, вы захотите учесть это во второй части лекции». Впрочем, ничего особенно крамольного, кроме самой темы – разговора об опальной памяти поэте, – в моей лекции не было.
222