— Какой девственный мир! — оглядываясь по сторонам, воскликнул Кубатай, зачем-то переодевшийся в сиреневую форму леокадийского офицера и папаху. Драгоценное яйцо, обернутое для безопасности в пеленки и распашонки, покоилось в вещмешке у него за плечами. — Березки, сосенки… А воздух-то, воздух какой! Ребенку, между прочим, это очень полезно…
Он говорил что-то еще о здоровом образе жизни и правильном воспитании детей, но я не слышал его, погруженный в тягостные мысли. Шоссе было пустым до самого поворота за лесной массив в нескольких километрах от нас. Но когда я уже окончательно решил, что город вымер, из-за деревьев вырулила одинокая машинка. Это были белые «Жигули», и ползли они еле-еле. Ну, слава богу, как минимум один человек остался!
Мы со Стасом принялись махать руками. Автомобиль остановился перед нами и распахнул дверцу. Я заглянул. За рулем благостно улыбался заросший многодневной щетиной мужичок затрапезного вида.
— За груздями ходили? — спросил он, расплывшись счастливой улыбкой, и блеснул золотым зубом.
— Ага, — кивнул я.
— Правильно! — сказал он. — В магазинах-то нет ничего.
— До города подкинете? — спросил я.
— А чего же нет? Садитесь, конечно.
— Только нас пятеро…
— Да поместитесь. Вы вроде не толстые.
— А не оштрафуют?
— Кто? — хохотнул дяденька. — Вы что, с Луны свалились, что ли?
— С нее! — подтвердил Стас, запихивая в потрепанный салон Леокадию со Смолянином.
Принцесса озиралась по сторонам примерно так же, как когда-то мы со Стасом пялились на древнеегипетскую повозку.
— Только у нас с деньгами… — замялся я.
— Точно, с Луны! — сказал дяденька. — Я что, зверь — с попутчиков деньги брать?! Да и зачем они теперь?
Подобрение продолжается в полный рост. И в этом есть свои плюсы. Мы со Стасом тоже забрались назад, и принцессе пришлось сесть притихшему Смолянину на колени. А Кубатая мы посадили впереди. Он все-таки вроде как с ребенком. Устроившись, он снял папаху, перевернул, положил на колени и бережно опустил в нее вещмешок с яйцом.
Меня так и подмывало расспросить водителя, как сейчас тут живется, но я решил не вызывать у него встречных вопросов, тем более что совсем скоро мы увидим все собственными глазами.
Когда машина со скоростью километров пятнадцать в час поползла дальше, Смолянин из любопытства стал вертеть и шатать ручки на дверце. В какой-то момент та распахнулась, и Леокадия на ходу чуть не вывалилась наружу. С перепугу Смолянин дерганул ручку с такой силой, что она оторвалась и осталась у него в руке. Но дверца захлопнулась.
— Чувак, у тебя это… — испуганно сказал переводчик на своем фирменном русском.
— Ну? — отозвался тот, не оборачиваясь.
— Пимпочка от калитки того… Накрылась.
— Чего?! — не понял водитель.
— Да все путем, — смутился Смолянин и окончательно затих до конца поездки.
Кубатай потянул носом, поморщился и, естественно, на всеземном заметил:
— Этот жуткий агрегат пахнет очень неэкологично.
Его заявление подсказало мне, как узнать хотя бы что-то о состоянии нынешней экономики.
— С бензином перебоев нет? — спросил я водителя как бы между прочим.
Ответ действительно был красноречивым:
— Ага, нет… С брошенных машин сливаю. Еще с месяц поезжу, потом пешком ходить начну. Но это даже хорошо! Полезнее! А этот, — кивнул он на Кубатая, — иностранец, что ли?
— Да. Осетин, — ляпнул Стас.
— А не похож, — сказал водила, — хоть и шапка… — Он искоса глянул на кубатаевские зеленые волосы. — На американца больше похож. Прической.
— У него родители американцы, а сам — осетин, — зачем-то продолжал Стас вяло нести пургу. — Но ему пришлось долго жить на чужбине… Он скитался… Голодал…
— Дела-а… Говорят, там у них в Америке кризис-то еще похлеще нашего. Но это даже хорошо. Глобализма больше нет, антиглобализма — тем более… А в городе-то вам куда?
Я назвал адрес.
— Сделаем. Без проблем…
Так, перебрасываясь малозначительными фразами, мы и добрались непривычно пустынными улицами до нашего дома.
Во всех наших детских приключениях как-то так всегда выходило, что домой мы возвращались в то же самое время, в которое исчезали. На этот раз было иначе. Хотя, конечно, реально мы отсутствовали намного меньше, чем ощущали сами. Ведь наша память вмещала двойной срок.
На самом деле прошло около двух месяцев. Мы покинули дом в начале лета, а возвращались — в конце… И все-таки это был срок. Весь этот период был так насыщен событиями, что скучать о доме как-то не приходило в голову. Но зато теперь меня охватило такое щемящее волнение… Как тут мама с папой? Они хоть и подобревшие, но, наверное, все равно за нас волновались…
— Костя, — сказал Стас изменившимся голосом, когда мы выбрались из «Жигулей» и встали перед подъездом, — я сейчас, кажется, разревусь. Честное слово…
— Кончай, — сказал я, чувствуя то же самое. — Пошли наверх. У нас еще дел невпроворот…
Дверь была незапертой, и мы ввалились в квартиру без звонка.
Папа с мамой пили чай и смотрели телевизор. По телевизору показывали помехи. Услышав топот, родители обернулись.
— Мальчики вернулись, — сказала мама. — Я же тебе говорила, с ними все будет хорошо.