— Хватит врать! — отпихнул его Перископов и заорал: — Да кому вы нужны, чучела попсовые?! Посмотрите на себя в зеркало, только не умрите со страха!
К счастью, дирижабль поднялся уже так высоко, что звезды внизу вряд ли расслышали его оскорбительные откровения.
В салоне потушили верхний свет, включенными остались только матовые бра на стенах, и вскоре город превратился в лужицу электрических точек вдоль извилистой чернильной полосы томской реки. Потом мы неожиданно погрузились во мглу облаков и отвлеклись от окон. Я зевнул и, в который уже раз осознав, как смертельно устал, окинул наш полутемный салон взглядом.
Мерно шумел пропеллер. Посвежело, и все окна салопа были теперь плотно закрыты. Водитель колдовал над приборной доской. Губернатор трепался о чем-то с Перископовым, судя по напряженно-злобному выражению лица последнего, проверял глубину его познаний в самых разнообразных областях. Перескоков тупо уставился в непроглядную мглу за окном, и на лице его явственно проступила печать обреченности. А наш телохранитель, наморщив лоб, сидел возле самого входа так прямо, словно проглотил лом. «Пинк Флойд» — музыка нелегкая, особенно для неподготовленного сознания.
— Странно это, Костя, — сказал мне Стас. — Опять мы летим в Египет. Побывали в древнем, а теперь — в современный…
Потом он укутался в одеяло, закрыл глаза и миг спустя, развалившись в кресле, засопел. Тогда я тоже хорошенько укрылся и прикорнул на его плече.
Пробуждение было отнюдь не таким идиллическим. Кабину раскачивало из стороны в сторону, по стеклам хлестал дождь, а в салоне царила паническая суета. Безмятежно спящим оставался только телохранитель у входа. «О господи! Неужели опять авария?!» — подумал я, вспомнив самолет, и именно это воспоминание заставило меня вскочить и пробраться к пилоту.
— Что происходит? Мы падаем?
— Нет, — отозвался тот, — но высоту теряем.
— А это не одно и то же?! Мы разобьемся?!
— Нет, — спокойно ответил пилот. — Мы снижаемся довольно медленно. Меньше метра в секунду.
— А почему?
— Попали в грозу, в область низкого давления. Дирижабль имеет огромную площадь поверхности. Он намок, сильно потяжелел, и подняться выше туч, чтобы обсохнуть, мы теперь не в состоянии.
— Может быть, нам надо сбросить балласт? — спросил я, кивнув в салон.
— Вы опять за свое?! — испуганно взвизгнул Перескоков, который, как всегда, все слышал, а сейчас был особенно взвинчен.
— Я имел в виду коробки с подарками, — успокоил я его.
— Думаю, в этом нет необходимости, — сказал пилот. — По моим расчетам под нами должна быть степь. В крайнем случае сядем, переждем грозу, обсохнем и отправимся дальше.
— Но, господин Кречет, ведь это может затянуться и на несколько часов?! — понизив голос, сказал Перескоков с тихим ужасом в голосе. — Коллега Перископов нам этого не простит… Нас поджимают сроки… — Коллегу Перископова он явно боялся сильнее бури, шторма, землетрясения и всех прочих стихийных бедствий, вместе взятых.
— Ну-у, — протянул пилот и пожал плечами, — вы, конечно, можете попробовать выбросить самые тяжелые коробки. С разрешения губернатора, естественно. Тогда, возможно, садиться и не придется.
Перескоков ринулся в салон и, даже не думая что-то спрашивать у Вольфрама, принялся таскать ящики к выходу. Я решил ему помочь, позвал Стаса, и мы распахнули дверь. В гондолу ворвался мокрый ветер, он подхватил и заставил летать по салону бумаги Вольфрама. Бедняга бросился ловить их, но, увидев, что мы со Стасом собрались выбрасывать его коробки, забыл о документах и стал метаться между нами и Перескоковым.
— Что вы делаете?! — стонал он. — Ведь этому всему цены нет! Расхитители! Стойте! Только не бальзам! Ну, дайте я вытащу хотя бы пару бутылочек — чисто для себя…
Вся эта кутерьма застопорила наши действия, и мы так и не успели выбросить во тьму ни одного ящика, когда гондола довольно основательно стукнулась обо что-то днищем. Мы со Стасом повалились в проход, а наш телохранитель, так, по-моему, и не проснувшись, выпал из кресла в открытую дверь. Я подполз к проему и немного высунулся, чтобы посмотреть, куда он упал. Но тут меня с головой накрыла пенистая морская волна. Едва я успел сообразить, что мы легли брюхом на воду, как волна, откатившись, смыла меня наружу.
Канув в холодную пучину, я ощутил, как вода ударила мне в нос, и по лицу заскользили шершавые пузыри. Я задел рукой какую-то мерзкую ржавую железяку на илистом дне, а через мгновение оказался на поверхности, кашляя, протирая глаза и с трудом удерживаясь на плаву. «Вот так степь», — только и подумал я.
Было темно, и отчаянно хлестал ливень. Я явственно слышал, как капли упруго барабанят и по дирижаблю, но не видел его. Зато разглядел коробки, которые плавали вокруг. По-видимому, их смыло вместе со мной. Я уцепился за один из ящиков, и это помогло мне не пойти ко дну снова. Вдруг ливень как-то изменился, стал реже, но крупнее, я поднял взгляд и обнаружил медленно плывущую надо мной гондолу с тускло светящимися окнами и дверным проемом. С нее, как с крыши дома, вода стекала толстыми струями.