По оценкам экспертов, американцы пришли к выводу о том, что при всей заманчивости иметь влиятельного и послушного проводника своих идей в высшем эшелоне российской власти они в долгосрочной перспективе больше теряют, чем выигрывают. В российском обществе росли антиамериканские настроения. А. Чубайс не выполнил своей главной задачи: сплотить крупный российский бизнес на общей платформе, обеспечить мощную поддержку со стороны предпринимателей действиям президента и правительства. Исходя из личных корыстных соображений, он, по мнению заокеанских аналитиков, прямо содействовал нарушению давосских договоренностей между российскими банкирами и развязыванию острой «информационной войны» в стране, которая давала козыри оппозиции и подрывала престиж власти как таковой.
Тезис о том, что А. Чубайс по-прежнему рассматривался на Западе как один из стратегов реформ и наиболее квалифицированных профессионалов в сфере международных финансово-экономических связей, конечно же, не был снят, но отошел на второй план. Суть комментариев конца 1997 года сводилась к тому, что близкий конец политической карьеры А. Чубайса предопределен. Он потерял контроль над приватизацией, вопросами несостоятельности предприятий, финансами. Более того, он утратил авторитет на Западе.
«Нью-Йорк таймс» подчеркивала, в частности, что «Чубайс опозорился и подвел российские реформы». Он оказался не только «проводником реформ, но и их врагом», «не стесняясь исповедывать фаворитизм как смазку реформ». Еще в 1996 году, когда он «временно возглавлял «Гражданское согласие», этому мозговому тресту удалось получить беспроцентный заем в 3 миллиона долларов от банка, который извлек прибыль от приватизационных сделок правительства». Газета делала вывод, что ему следовало уйти и с поста первого вице-премьера.
В резком тоне была выдержана и статья Дж. Бернстейна в «Москоу таймс». «Почему его сторонники на Западе вынуждены отказаться от него в связи
Кое-кому на Западе «инстинктивно нравились Гайдар, Чубайс и компания», отмечал Дж. Бернстейн, однако теперь «они шокированы тем, как некоторые из этих реформаторов набивали собственные карманы». Концовка статьи Дж. Бернстейна выглядела как прогноз: «Чубайс и его команда вытесняются теперь некоторыми кланами, которым они помогли войти во власть, в то время как другие демократические лидеры ранней волны, такие, как бывший губернатор Санкт-Петербурга А. Собчак и бывший вице-мэр С. Станкевич, оказались за границей в связи с обвинением их в коррупции».
Западная пресса не скупилась на краски и детали, подчеркивавшие роль А. Чубайса в политических событиях двух последних лет.
Вспоминали, что А. Чубайс постепенно выдворил из окружения главы государства людей, которые в течение многих лет добросовестно работали над имиджем первого лица, предоставляя в эфир и на страницы газет фото- и видеоматериалы только со знаком «плюс». Чубайс ввел личную цензуру над всеми материалами, имевшими отношение к освещению деятельности главы государства в средствах массовой информации. Направленность этой цензуры говорила сама за себя.
Короткие фрагменты встреч Б. Ельцина с А. Чубайсом, появлявшиеся на телеэкране, выхватывали из контекста их диалога наиболее неудачные, иногда просто уничижительные для президента фразы. У зрителя невольно складывалось впечатление, что глава государства все время о чем-то просил руководителя своей администрации — то не затягивать с подготовкой послания Федеральному собранию, чтобы «успеть отшлифовать его на звук» (?), то как следует подготовиться к встрече в Хельсинки (кому, Чубайсу?).
Для чего режиссеры телепередач монтировали фразы такого рода в своих сюжетах? Конечно же, это делалось преднамеренно, для создания в общественном мнении уверенности в том, что А. Чубайс незаменим и президент его очень ценит. Но об этом было известно и без телевидения. Следовательно, появление таких материалов в СМИ целенаправленно формировало у зрителей убежденность в том, что президент недееспособен.