Но все же она скучала по дружеской атмосфере большой рабочей комнаты, заполненной странными и яркими личностями. В конторе синдиката Голдена у нее была отгороженная тремя стенами кабинка, не способствовавшая переговорам с соседними столами. В конторе Голдена не было той атмосферы непринужденного товарищества, которая царила в большом рабочем помещении «Геральд». Поскольку большинство журналистов синдиката постоянно были в разъездах, контора казалась пустой и словно вымершей.
Нынешнее утро сулило приятное разнообразие. Прежде чем отправиться на прогулку по небольшой территории парка, Марселла совершила свой ежедневный ритуал. Скинув фланелевый халат — если и не слишком стильный, зато теплый, — она обнаженной встала перед трельяжем. Этому научила ее Ширли Гамильтон, когда больше десяти лет назад Марселла начинала в Чикаго свою карьеру манекенщицы.
— Следите за костями, — говорила Ширли. — Вас, девушки, постоянно приглашают на ужин. Чудненько. Только не надо есть. Кости. Помните о костях.
В тридцать четыре года кости Марселлы по-прежнему выглядели великолепно. Все те же сто восемнадцать фунтов, что она весила в возрасте шестнадцати лет, были распределены по все тем же местам. В шестнадцать это было необычно. Еще более поразительно это было почти двадцать лет спустя. Кожа на скулах всегда туго натянута, а сама кожа безупречна. Марселла была не только все той же яркой блондинкой, что и в подростковом возрасте, но ее волосы были по-прежнему ей послушны. Вот сейчас они лежат львиной гривой, а теперь — несколько взмахов щеткой и немного шпилек — она готова к официальному приему. Марселле никогда не приходилось волноваться за свой внешний вид. Он всегда был при ней.
Одевалась она просто. У нее были совершенные ноги — одно время она в течение двух лет была звездой национальной рекламы колготок — и на удивление полная для манекенщицы грудь. В ее фигуре не было изъянов, которые следовало маскировать.
Но все равно каждое утро она осматривала себя в зеркале. Это стало привычкой. Не начала ли морщиниться или обвисать кожа на локтях, щиколотках или с внутренней стороны бедер? Нет, со времени вчерашней инспекции ничего подобного не случилось. Она не знала, что станет делать, если обнаружит обвисшую кожу. Она терпеть не могла выполнять бессмысленные упражнения. И если кто-то мог посчитать пешую прогулку за тридцать кварталов причудой, то Марселле Тодд, которая часто именно так и поступала, чтобы посмотреть на людей на улицах и увидеть, что они носят, никогда и в голову бы не пришло пойти в гимнастический зал или начать день с пятидесяти изнурительных приседаний.
Она была не из тех, кто станет делать пластические операции. Марселла не боялась старости. Возможно, у нее был иммунитет к красоте. Она знала слишком много красивых женщин, которые были глупыми, или эгоистичными, или, что еще хуже, скучными. Может, ее замужество сложилось бы по-другому, не будь она так красива, а муж так ревнив. Красота никогда не производила на нее впечатления, если не сопровождалась индивидуальностью и честолюбием.
Жизнь Марселлы была трамплином честолюбия. Не успевала она достичь одной цели, как уже обнаруживала другую, к которой стоило стремиться. Ей нравилось честолюбие и в себе, и в окружавших ее людях.
Она натянула толстый свитер с большим стоячим воротником, прямую юбку с разрезом, коричневые ботинки, потому что все еще шел небольшой снег, и шубу из рыси. Шуба для Нью-Йорка с его суровым климатом была скорее необходимостью, чем предметом роскоши. Она взглянула на часы. Было ровно девять.
У Марселлы все еще сохранились остатки повадок девчонки-сорванца из сельского Огайо. Широкий шаг, которым она прошагала такое множество показов мод, был результатом ее еще школьных занятий баскетболом. В конце концов, она была самой высокой девочкой в классе в течение нескольких лет. Спускаясь со своего второго этажа, Марселла перепрыгивала через две ступеньки.
Воздух за тяжелой дубовой дверью старого городского дома был чистым и очень свежим. «Чистый воздух, — подумала она, — порадуюсь ему, пока он чистый».
Марселла терпеть не могла тратить время попусту. Она решила быстренько обойти вокруг парка и пойти в контору, не важно, выходной или не выходной. Потом она отказалась от этой мысли. Если она придет в офис, там на нее навалится тысяча дел, вопросов, на которые надо будет отвечать, и бесконечная болтовня по телефону. Она может опоздать на встречу с Марти, а Марселла не любила опозданий. Вращаясь в той сфере, где люди гордятся своими опозданиями, считая, что заставить бесконечно долго ждать себя — признак значительности, она обычно приходила на встречи рано. В начале своей журналистской карьеры она поразила многих высокомерных модельеров тем, что уходила, если их опоздание превышало десять минут от назначенного времени. И не один раз какой-нибудь модельер, стремящийся заявить о себе в национальном масштабе через газеты синдиката и просчитавшийся, находил приемную пустой, а директора по связям с общественностью — в состоянии нервного срыва.
Как провести эти два часа?