– Хм. Мое колено чувствует себя
– Круто. Я с тобой, – оживляется Малкольм.
Джина отвешивает ему подзатыльник.
– Ненавижу, когда вы объединяетесь.
Они едят прямо в машине. Аннабель любит поесть в машине. У окошка закусочной выстраивается очередь. В воздухе пахнет приближающейся осенью и жареной картошкой. Никаких пьяных парней, пытающихся ее схватить. Просто люди, каждый со своей историей, мирно ужинают.
Мышцы в ногах и руках Аннабель снова тугие, как бейсбольные мячи. Ее голос все еще поднимается из тех глубин, где отсиживался так долго. Но ноги уже твердо стоят на земле. И сердце все еще бьется в груди.
– Жалко, что Бита здесь нет. Он обожает жареную картошку, – говорит Малкольм.
– Несмотря на то, что потом пукает всю дорогу, – усмехается Джина.
– Он мог бы сидеть у тебя на коленях, Аннабель, – продолжает Малкольм.
–
Одним словом:
Ноги несут ее вперед, а сердце отстукивает удары, когда ей снова предстоит увидеть Хищника, на слушании приговора. Она не смотрит на него, когда делает заявление. Она смотрит на судью Сэмюэлса, описывая, как разбивалось ее сердце. Она говорит об осколках сердца, о том, как оно должно биться дальше, несмотря на крушение. Она призывает на помощь силу и злость пройденных миль, переправ и людей, которых встретила на своем пути. Это самое трудное испытание в ее жизни, труднее, чем марафон в две тысячи семьсот миль. Она опустошена и разбита, когда садится на свое место в зале. Даже пальцы слишком устали, чтобы постукивать подушечками. Когда Джина обнимает ее за плечи, Аннабель закрывает глаза и вспоминает руки Уилла, так же обнимающие ее. В весенний день они лежали на одеяле на берегу озера Гринлейк, и ее голова покоилась на его груди, так что она слышала, как грохочет его сердце. Она рыдает, когда судья приговаривает Хищника – Дэниела Уэйнрайта – к двум пожизненным срокам.
Ноги несут ее вперед, а сердце отстукивает удары, когда она шагает по лесистой тропе. Уже январь, новое время года, новый год. Здесь холодно. Конечно, это не холод из «Лидерства во льдах», не антарктический холод, но свежий, приятный морозец под голубым небом. Она вдыхает чистый воздух. Легкие говорят ей
Но сегодня у нее день леса и влажной земли. Здесь, на природе, ее тревога отдыхает, испуская вздох облегчения. Теперь, когда залечены раны на теле, она снова выходит на короткие ежедневные пробежки, и она в хорошей форме. Ну а Люк… это отдельная история.
– Помедленнее. Умоляю, Аннабель, – пыхтит он.
– Мне не терпится его увидеть.
– Оно никуда не денется, даже если мы притормозим. У меня уже в судорогах спазмы.
Впереди поляна. Они останавливаются.
–
О, это дерево-волк – тот еще уродец. Красотой тут и не пахнет. Приземистый, корявый зверь, одиноко проживающий на открытом пространстве.
– Посмотри на него. Видишь то место, куда шарахнула молния? – Люк показывает на дерево.
Она видит. Отчетливое черное выдолбленное отверстие. Отметина, оставленная самым ужасным моментом в его жизни.
– Вау. – Аннабель впечатлена.
– А теперь посмотри наверх.
Там, на верхушке, новая поросль неуклюже пробивается к жизни. Сейчас зима, и листьев на дереве нет, но оно определенно живое.
– Похоже на Малкольма после того, как мама обкорнала ему волосы.
Нет, на самом деле это поразительно. Боже, она обожает науку и природу. Это дерево разрушено, но оно не погибло. Оно держится корнями, сопротивляясь бурям и льдам. Это не выразить словами, поэтому она замолкает и просто смотрит на него с уважением и трепетом.
– Я же говорил тебе. Красиво, правда?
– Да. – Определенно да.
Аннабель Аньелли смотрит поверх дерева, в голубое зимнее небо. Она воображает, будто уносится взглядом ввысь, на две тысячи семьсот миль. И представляет, что ее любовь может подняться еще выше, проникнуть дальше во Вселенную, в недосягаемые места, дотянуться до недосягаемых людей.
Становится все холоднее. Холоднее, когда стоишь на месте. Люк складывает руки домиком, закрывая нос, и тяжело выдыхает, чтобы согреть его.
– Здесь такой дубак. Ты готова идти? – спрашивает он.
Ветер крепчает, и у нее слезятся глаза, но сколько же еще красоты они готовы увидеть.
– Я готова, – говорит она.
Благодарности