Читаем Откровения пилота люфтваффе. Немецкая эскадрилья на Западном фронте. 1939-1945 полностью

Я затаил дыхание, опасаясь худшего. Старуха широко раскрытыми глазами смотрела на нас из угла подвала. За стеной погибающие люди снова начали стучать. Доктор сжал зубы. На его лбу выступили вены.

«Он не может сейчас не спасти ребенка», – подумал я.

Лезвия ножниц сжали пуповину и в следующее мгновение перерезали ее.

– Теперь тужься! – крикнул врач.

Уже показались плечики младенца. Доктор быстро взял его за ручку и потянул. Ребенок выскользнул из утробы матери. Мальчик. Новорожденный лежал на руке врача. Его головка свесилась вниз. Весь он был похож на зайца, с которого содрали шкуру. От тела младенца исходил тонкий молочный аромат. Независимо от властей, правящих миром, свершилось чудо: родился полноценный человек с ручками, ножками, со всеми присущими разумному существу чувствами.

Мы опасались за жизнь этого мальчика, а в это время в нескольких ярдах от нас, за стеной, чья-то жизнь угасала. Много раз доктор хлопал новорожденного, и наконец раздался сильный первый крик младенца. Он еще жалобно плакал, когда врач обмыл его тельце и завернул в полотенце.

Наступало утро. Однако свет пробивался, только когда поднимался ветер. Плотная завеса испарений висела над городом. Черный дым окутал улицы.

Я направился к дому Хинтершаллерса, держась поближе к старой части города. Вдалеке виднелись красно-желтые отблески пожара. Потерявшиеся дети, рыдая, бежали сквозь дым, среди кружившихся над землей обрывков бумаги и пепла. Рыдающие женщины, искавшие своих родных, спотыкаясь, бродили по обгоревшим руинам. Некоторые несли с собой скудные пожитки, мокрые одеяла для защиты от огня. Несколько пожарных изо всех сил боролись с пожарами, но их усилия выглядели жалкими на фоне бушующего пламени.

Я свернул на боковую улицу, на которой стояла мусороуборочная машина. Люди в плотных перчатках с вилами и лопатами грузили в нее маленькие черные трупики.

– Это все дети? – в ужасе спросил я.

– Нет, молодой человек, – ответил один из мужчин с грубоватой серьезностью. – Когда-то они были такого же роста, как вы. Метр семьдесят, метр восемьдесят и выше, – закончил он, как на аукционе.

На меня нахлынула дурнота. Я торопливо отправился дальше, чтобы не видеть больше обуглившиеся тела. Но они лежали повсюду: маленькие, черные, сморщенные, уже раздувшиеся – как чернокожие карлики. В воздухе стоял сладковатый запах. Но я должен был дышать. Если бы я закрыл глаза, то наверняка упал бы.

Лежавшие на земле люди умерли всего несколько часов назад. В горящих развалинах, где фосфорные бомбы настигли их, когда они пытались выбраться; на лестницах подвалов, где ворвавшийся воздух и пламя превратили их в сморщенные угли, когда они старались вырваться из ада; на улицах, где пар от мокрых одеял причинил им смертельные ожоги, когда они пытались спрятаться под ними посреди пылающего пожара; на тротуарах, где они сгорали с обожженными лицами, стремясь спастись от жара, собрав оставшуюся в водосточных канавах влагу; в канализационных трубах, где они ныряли в горячую воду, пока огонь не уничтожил последний кислород, и бездыханные тела поплыли по течению.

«Такие людские потери невосполнимы, – подумал я. – Трупов слишком много. Но бомбардировщики теперь получат свое. Теперь им придется хуже, чем раньше!»

Глава 16

Вой сирен разбудил нас, когда началась первая вечерняя воздушная тревога.

– Мы должны спуститься в подвал, – сказала Даниэль.

Ей предоставили кровать, принадлежащую владелице дома Хинтершаллерса, которая сейчас с сердитым ворчаньем поднялась со своей импровизированной постели, устроенной на постеленном на полу ковре, чтобы включить свет.

– Милая девушка, мадемуазель, я живу здесь уже двадцать лет, и сюда ни разу не попадала бомба. Пожалуй, я сварю кофе.

Но Даниэль была испугана.

– Я четко слышу шум мотора. Слушай!

– Да, я тоже слышу гул, – согласился Хинтершаллерс. – Им нужно бы дать моих пастилок! Ты ведь знаешь мой лозунг? «Прими таблетку Хинтершаллерса и не будешь выпускать газы отчаянно, только случайно!»

Даниэль натянуто улыбнулась, не зная, как принять такую бестактность.

– А вдруг бомбардировщики сейчас целятся в этот дом?

– Название моей фирмы большими светящимися буквами написано на крыше. Один из моих представителей сидит в министерстве авиации в Лондоне. Он проинструктировал всех пилотов, чтобы они не попали в мой дом. Теперь тебе спокойнее?

Вскоре мы сидели за маленьким столиком. Жужжание вражеских бомб слышалось все дальше и дальше. Хинтершаллерс надел штатский костюм и выглядел почти респектабельно.

– Здесь они ничего нам не сделают. – Указав на свой костюм, он добавил: – Видишь ли, они не бомбят гражданское население.

Даниэль покачала головой. Она тоже проехала через Старый город.

– Это ужасно. Я никогда не думала, что может быть такой ужас.

Мы промолчали, и девушка грустно произнесла:

– Боюсь, цели моего путешествия уже больше нет.

– Что ты имеешь в виду? Ты обязательно увидишься с Ульрихом. Войдешь с ним в жемчужные врата, а что за ними, знает один Бог.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Образы Италии
Образы Италии

Павел Павлович Муратов (1881 – 1950) – писатель, историк, хранитель отдела изящных искусств и классических древностей Румянцевского музея, тонкий знаток европейской культуры. Над книгой «Образы Италии» писатель работал много лет, вплоть до 1924 года, когда в Берлине была опубликована окончательная редакция. С тех пор все новые поколения читателей открывают для себя муратовскую Италию: "не театр трагический или сентиментальный, не книга воспоминаний, не источник экзотических ощущений, но родной дом нашей души". Изобразительный ряд в настоящем издании составляют произведения петербургского художника Нади Кузнецовой, работающей на стыке двух техник – фотографии и графики. В нее работах замечательно переданы тот особый свет, «итальянская пыль», которой по сей день напоен воздух страны, которая была для Павла Муратова духовной родиной.

Павел Павлович Муратов

Биографии и Мемуары / Искусство и Дизайн / История / Историческая проза / Прочее
10 гениев науки
10 гениев науки

С одной стороны, мы старались сделать книгу как можно более биографической, не углубляясь в научные дебри. С другой стороны, биографию ученого трудно представить без описания развития его идей. А значит, и без изложения самих идей не обойтись. В одних случаях, где это представлялось удобным, мы старались переплетать биографические сведения с научными, в других — разделять их, тем не менее пытаясь уделить внимание процессам формирования взглядов ученого. Исключение составляют Пифагор и Аристотель. О них, особенно о Пифагоре, сохранилось не так уж много достоверных биографических сведений, поэтому наш рассказ включает анализ источников информации, изложение взглядов различных специалистов. Возможно, из-за этого текст стал несколько суше, но мы пошли на это в угоду достоверности. Тем не менее мы все же надеемся, что книга в целом не только вызовет ваш интерес (он уже есть, если вы начали читать), но и доставит вам удовольствие.

Александр Владимирович Фомин

Биографии и Мемуары / Документальное
Николай II
Николай II

«Я начал читать… Это был шок: вся чудовищная ночь 17 июля, расстрел, двухдневная возня с трупами были обстоятельно и бесстрастно изложены… Апокалипсис, записанный очевидцем! Документ не был подписан, но одна из машинописных копий была выправлена от руки. И в конце документа (также от руки) был приписан страшный адрес – место могилы, где после расстрела были тайно захоронены трупы Царской Семьи…»Уникальное художественно-историческое исследование жизни последнего русского царя основано на редких, ранее не публиковавшихся архивных документах. В книгу вошли отрывки из дневников Николая и членов его семьи, переписка царя и царицы, доклады министров и военачальников, дипломатическая почта и донесения разведки. Последние месяцы жизни царской семьи и обстоятельства ее гибели расписаны по дням, а ночь убийства – почти поминутно. Досконально прослежены судьбы участников трагедии: родственников царя, его свиты, тех, кто отдал приказ об убийстве, и непосредственных исполнителей.

А Ф Кони , Марк Ферро , Сергей Львович Фирсов , Эдвард Радзинский , Эдвард Станиславович Радзинский , Элизабет Хереш

Биографии и Мемуары / Публицистика / История / Проза / Историческая проза