— Да один я, дядя Матвей, один! — развеял сомнения Логинова-старшего Степа Шнурок, но и после этого его впустили не сразу, а только выждав какой-то, исключительно Логиновым известный, карантинный срок. Все это время Степа мок под весенним дождем без зонта, положив на макушку раскрытую на полный разворот газету.
Наконец вороненое дуло ружья и щекастая логиновская физиономия синхронно втянулись внутрь. Звякнула цепочка, символизируя перемирие.
— Если от Сергея, тогда заходи.
В тусклом электрическом свете шестидесятисве-човой лампочки (на лампочках Матвей и Вера экономили, предпочитая портить немолодые глаза) ярко синело ночное окно над верхним краем кружевных накрахмаленных занавесочек. Обстановка выглядела нечеловечески аккуратной, словно тут, на окраине станицы Староминская, постоянно, ждали высоких гостей или санинспекцию. Тем резче противоречил этой аккуратности облик Матвея и Веры. Глава (и в прошлом гроза) семьи предстал перед молодым подчиненным Сергея в солдатских кальсонах, туго обтягивающих толстые, будто женские, бедра и покоричневевших от долгой носки в интимной области между ног. Жена его робко выглядывала из дальней комнаты, собирая тонкие седые волосы в пучок, оправляя на себе мятую ночную рубашку, предательски выставлявшую напоказ металлоконструкции ее ключиц и плеч, а также чахлые мешочки давно отцветших грудей. Морщины, лысины, дряблые куски плоти… Нет ничего постыднее, чем зрелище разворошенной, захваченной врасплох старости.
— Одевайтесь, — бесцеремонно приказал Степан, — поедете со мной.
— Почему? — только и спросил растерянный до состояния ребенка Матвей Логинов.
— Потому что Сергей Матвеевич приказал. — Степан оставался резок и деловит. — Вам надо срочно покинуть дом. На Сергея наехали какие-то крутые бандюки, хотят захватить всех его близких в заложники.
Это надо было видеть, как переполошились старики Логиновы!
— А как же мы? — затрепыхалась Вера. — Куда же мы? К Сереженьке?
— У Сергея Матвеевича вам как раз опасно будет: основной удар придется на него. Он отдал приказ доставить вас в потайное место. Не беспокойтесь: все рассчитаноА
С вами ничего не случится.— А Зоя? — вспомнил Матвей Логинов.
— Она уже надежно спрятана. Ну, — повысил голос Степан, — собираетесь вы или нет? У меня ведь лишнего времени нет с вами тут разбазаривать. Хотите, прямо так поезжайте.
— Нет… зачем же… мы оденемся… зачем же прямо так… это неудобно…
— Ну так давайте! Напяливайте скорее, что там у вас есть!
— Степушка, ты подожди… Мы мигом…
Но «мигом» у них не получилось: копались, чертыхались за дверью дальней комнаты, ссорились, терзались, засовывая в уличную одежду ночные расслабленные тела. Степан пытался зримо вообразить, что там происходит, и чувствовал отвращение, но в этом отвращении было нечто приятное. До чего сладко сознавать, что это родители Зубра и Эсэсовки! Эти прошлогодние грибы, эта человеческая плесень — испуганная, жалкая, скулящая, уповающая на него, своего защитника… Старики Логиновы ведь очень непроницательны — как, в сущности, и их драгоценный сыночек. Им так легко поверить в то, что бывают на свете по-собачьи преданные слуги. А собачья преданность в этом мире давно перевелась.
Зубр проверял преданность унижением. Он намеренно унизил Степу Шнурка, добавив ему в пиво мочу и следя за его реакцией: стерпит — не стерпит? Степа стерпел, и Зубр признал его надежным подручным. Он судил по поверхности, он не потрудился заглянуть в душу Степы. Шнурок? Какая у него там душа? Какие у него чувства? Шнурок, он Шнурок и есть, Шнурком и помрет.
Между тем чувства у Степы наличествовали. Когда он распробовал вкус мочи, первым побуждением его стало выплеснуть гнусный напиток в морду обидчику, но он понимал, что выставит себя на всеобщую потеху. Главное — ничем не выдать, что ему это мучительно и обидно. И он допил это распроклятое пиво, которое и без мочи-то терпеть не мог, а с мочой оно составляло совсем уж затхлый отвратный коктейль, шибало в мозг и в пятки, вызывая рвотный рефлекс, — он его допил… Но не было дня после этого случая, когда Степа Шнурок, глядя на Зубра, не припоминал бы то пиво и не искал случая припомнить его Зубру по-настоящему, то есть отомстить. А в ожидании того великого момента вел себя тихо и скромно, изображая преданность, ничего не предпринимая против Сергея Логинова. Сознавая скромность своих интеллектуальных дарований, Степа так и не придумал подходящий сценарий мести: для одних сценариев у него не хватало средств, для других — сил. Зато силы и средства имелись у ментов, которые, вычислив его и обнаружив, предложили смягчение наказания за то, что он поможет им в проведении операции, направленной против Зубра. Степа не против, пожалуйста. Помирать — так с музыкой. От тюряги никуда не деться, так надо хоть напоследок получить удовольствие.