И юбка, сминаемая мужскими пальцами, сбилась складками, скрутилась и втиснулась между ее ног. Судорожный выдох женщины ушел в ловящие его жадные, алчные, ждущие губы. Распластывая под собой, впивая, впитывая. Упоением сладости, наслаждением эректильной мечты. Хмельным опоением несбыточного.
Чьи-то длинные пальцы увлеклись вниз: туда, внутрь, в раскрытую впадину между ее ног. Тронули, коснулись. Замяли белоснежную юбку непереносимо, нестерпимо белого платья. Тепло-холодного, блестко бархатистого, гладко жгучего, податливо недоступного.
С беззащитно зовущей, вызывающей мелкоскладчатой юбкой, тянущей вжать пальцы между ее ног. С тонкими бретельками с неотвратимостью новизны открывающими бледную откровенную кожу. Острые ломкие, надрывно-хрупкие, испуганные плечи. Нескончаемо дрожные, ознобные, холодеющие под горячими, алчно пьющими их губами.
С двух сторон орошающими, овлажняющими их мокрыми, горячими, жадными поцелуями. Распиная растягивающими ее бледные руки в стороны, беззащитностью раскрывая трепетную дрожь груди, дрожную напряженность чуть проступающих сосков. Выпивая ее, осязая. Поцелуями спускаясь по предплечьям, ломким запястьям, впитывая трепетные голубые венки, окуная в рот, сжимая зубами, лаская языком ледяные подушечки эфемерно тонких пальцев. Покрываясь жарким истомным потом страсти. Растянув, разметав ее по заднему сиденью машины, пальцы принялись ее тереть. Жадно, сильно, терзая жалобно стонущую юбку, разрывая слух, вдавливая ее в спинку сиденья. И мужчины с мучительной теснотой желания задыхались от ее удовольствия.
Причащаясь сладостью сбывшейся мечты, истой порочностью безгреховной страсти за спиной безглазого безгласого таксиста, целовали они ее в марном облаке золотых волос. Чередуясь в праве на ее манкий рот, трепетно тонкие, холодно бездвижные, безропотно отдающиеся губы. Сжимая невесомо несуществующее тонкое тело. Лаская несогреваемую жаром солнца холодную кожу.
Такси дернулось на рытвине, жалобно припало на одно колесо, тяжело тряхнуло боками. Разбив на мгновение переплетение горячих тел.
А она тут же вильнула из объятий. Будто и не заметив оставленной за собой холодной пустоты.
Перегнувшись через Пашкины колени, припала к раскрытому окну жадным, испытующим, нетерпеливо потерянным, просящим и зовущим взглядом — как криком изнеможения.
Палящее солнце Крыма раскаляло горизонт. И он уже казался не просто горячим — он расплывался, вставая мутной колышущейся дымкой жгучего воздуха. Выжженная, желтая дорога высветлела, белесой змейкой убегая за горизонт, ветвясь между чахлых кустов. Солнце взбелило, расплавило марево воздуха.
Старая белая «Лада», расхристанная раскрытыми окнами, тяжело подбирая бока, петляла по колдобистому проселку. Поднимала удушливую пыль, с трудом, накреняясь, выползала на асфальт. И снова спускалась на проселок. В душном чаде летнего зноя ползла по блеклой жаркой дороге.
А она все смотрела и смотрела в тщетном поиске сокровенного.
Пашка окинул взглядом расстилавшуюся пустошь, синь моря на горизонте за макушками деревьев, выжженную желтую траву.
— Лёль, да не найдем мы его. Хватит. И здесь хорошо, — окликнул он ее не в первый уже раз. И будто не в силах отпустить, будто пальцы не повиновались ему, держал узкую, натянуто-нетерпеливую талию. Ласкал пальцами нечувствительные ребра, статуйчатые плечи, замершие в неподалтивом безразличии лопатки. Опалял жаркими, не способными остановиться поцелуями шею.
А она все смотрела. В тщетной попытке, в паническом поиске бытия, в нетерпении на холодном ее лице лихорадочно горели щеки:
— Я найду, найду…
Бездумно-безумно вглядывалась она в летний жар дымностью глаз.
Она искала то — то самое…
Здесь, в пыльном жарком Крыму, в стрекоте цикад, в духоте и знойном палящем солнце. С отчаянием упрямства горели бледно-молочные скулы. И губы ее дрожали и смеялись, глаза цвета воды сверкали.
— Найду! Я его найду!
Требовала она, чтобы такси час за часом колесило по побережью. Из конца в конец, поднимая душную пыль. Не обращая внимания на уставших мужчин, забыв о недовольном, мокром шофере, чьи подмышки под рубашкой прорисовали темные желтоватые круги.
— Я найду, найду… — трепетали тонкие дрожащие губы.
Оставив свое тело в их руках, смотрела она в синь моря.
Вдруг вскрикнула, взметнулась. И зажила:
— Остановите! Здесь! — воскликнула она.
Заставив белое такси замереть посреди поля. В душной беловатой пыли. Где окрест не было ничего, кроме узкого ненаезженного проселка, испещренного тяжелыми рытвинами, вздыбленными холмами пыли.
Рывком распахнула дверцу. И почти на ходу, в белой пене легкой юбки вылетела из машины — выпорхнула, взвилась свежим ветром. И соленый бриз взметнул в воздух длинные белые волосы.
Прекрасная, как Афродита, блистательная Зарайская смотрела на гладь горизонта — туда, где расстилалось голубое первозданно-чистое море, и тонкие губы ее дрогнули и расцвели счастливой, живой, как сама любовь, улыбкой.
Скрипнули раскрытые двери такси, выпуская в жаркое лето мужчин. Спины их мокрых рубашек потемнели, повлажнели от пота. Но она не оборачивалась.