Возраст этих препаратов открывает новый, неведомый мир патологии прежних времен, патологии, которую мы не видим сегодня, и одно это делает каждый анатомический препарат такого рода особым, неповторимыми уникальным. Рак мошонки у трубочистов, например, долго поражал, как явствует из названия, мужчин именно этой профессии. Грустный факт, но на протяжение всего восемнадцатого столетия мальчиков заставляли прочищать дымоходы совершенно голыми, а так как кожа мошонки очень морщинистая, то в ней надолго застревали частички сажи. Когда мальчики достигали периода полового созревания, на мошонке появлялись бородавки, которые часто ошибочно принимали за какое-то неизвестное венерическое заболевание. Трубочисты пытались избавляться от этих бородавок с помощью деревянных скребков, но безуспешно. Они продолжали расти и вскоре поражали всю кожу мошонки, так как, на самом деле, это был рак. Связь между ним и профессиональной принадлежностью больных была впервые установлена хирургом госпиталя Святого Варфоломея Парсивалем Поттом, и именно благодаря этому человеку был принят закон о технике безопасности на производстве. В нашем собрании есть три препарата пораженной раком мошонки, на которых видны все морщинки и волоски. Несмотря на то, что это фрагменты, отделенные от тел, истории их воссоздают цельность личностей, так как наши экспонаты – это не объекты, а субъекты со своими яркими и живыми биографиями – сквозь пятна и рубцы проступает подлинная, подчас очень драматичная, человеческая история. Я воспринимаю каждый препарат и работу с ним, как вскрытие прошлого, которое приходит ко мне не в виде трупов, направленных коронером, а как ископаемые останки далекого прошлого.
Мы начали устраивать публичные мероприятия, и репутация музея стала улучшаться, а его престиж – расти. Теперь его считают великолепным источником, возможностью создать центр просвещения публики и центр научных исследований. Ни один день в музее теперь не похож на другой, каждый день я получаю самые разнообразные предложения: знаменитый кутюрье хочет устроить фотосессию среди заспиртованных препаратов, художники хотят выставить свои работы в выставочном зале музея, группа тяжелого рока, пользуясь прекрасно акустикой здания, желает устроить выступление в музее. Наш учреждение, на самом деле, начало возрождаться – как и я.
Однажды утром зазвонил телефон. Я отпила глоток кофе и взяла трубку.
– Алло, это патологоанатомический музей (мне потребовалось довольно много времени, чтобы перестать отвечать: «Алло, это морг»).
Звонила женщина из отдела по связям с прессой. В голосе ее слышалось едва сдерживаемое волнение:
– Боже мой, вы знаете, кто хочет нанести нам визит? – она не дала мне возможности ответить и пропищала: – Брэдли Купер!
Я немного помолчала, а потом отозвалась:
– Хм, хорошо.
Знаменитый голливудский актер и сердцеед Брэдли Купер? Конечно, я могу принять его, но мне надо заново законсервировать сердце, почку, емкость которой начала подтекать, а кроме того, мне предстоит отыскать в шкафах матку, которая значится в каталоге. Но я смогу найти для него часок в перерыве между делами. Было бы неплохо выпить кофе с Брэдли Купером, но… всему свое время.