– писал Николай Еремеевич Федору Степановичу. (Из этого текста, в частности, можно понять, коим штилем стихотворения Струйского писаны были.) Фигура, изображенная на сем полотне, асимметрична, с кривой улыбкой и горячечным блеском глаз... В ней угадываются большее, чем болезненная причудливость, большее, чем невроз или истеричность, – угадывается какое-то Jenseits von Gut und Bsen96...*
И возникают невольные вопросы: охотился ли несравненный художник Рокотов в «домашнем тире» доморощенного маркиза де Сада? Знала ли о существовании этого тира, о смертных пытках в замке своего господина, среднерусской «Синей Бороды», восхитительная Александра Петровна, неисчерпаемый источник вдохновения для все новых поколений российских поэтов?*
Откуда нравы сии могли пойти? Говорят, что на иные следственные дела Петр накладывал резолюции (как не вспомнить почтальона Печкина из Простоквашино):
«Смертию не казнить. Передать докторам для опытов».
Документальных ссылок нет. Ложь? Но вот свидетельство Шамфора:
«Царь Петр I, будучи в Спичхеде, пожелал посмотреть, что за штука килевание,*
Человек, готовый из любопытства отдать на муки и посрамление своего придворного, ни в чем перед ним в данный момент не виновного, способен, видимо, отдать осужденного его судом преступника для каких-нибудь «кунштов».
Впрочем, будем осторожны! Доклад императору Александру I о положении дел с крепостными крестьянами может содержать обычную клевету. Прецеденты таковые были. Герцог д'Эйен на полном серьезе рассказывал Людовику XV о приоре капуцинов, каждый день после заутрени убивавшем по монаху. Людовик предписал провинциалу ордена проверить сие донесение, тот нагрянул в монастырь, но по результатам переклички вся братия оказалась налицо...
Другой прецедент, один из самых громких, – «Синяя Борода»...