Читаем Печаль весны первоначальной (СИ) полностью

В котелке закипала картошка. Леонид, переодевшись в тёплое и сухое и отдышавшись окончательно, вытащил из багажника в авоське полдюжины банок тушёнки.

- От нашего стола - вашему столу.

Банки вскрыли, содержимое бросили в картошку - и запахло! И у всех засосало под ложечкой и слюной наполнились рты.

- Дающий вовремя даёт вдвое!


Стало смеркаться. У костра на камнях расселись пятеро - откуда-то взялась девочка Леночка, с косичкой в капюшоне штормовки. Собственно, костровищем и кухней занималась именно она. Кто-то подходил, кто-то присаживался.

- А вы вправду профессор? - спросила девочка Леночка.

- Немножко. Так уж вышло.

- А знаешь, Михалыч, ты мне сперва не понравился.

- Только без кровопролития!

- Как-то показался чужим, не вписамшись...

- Лодку продырявили, уж извини...

- Ни за что. Не расплатишься.

- Может это компенсирует как-нибудь... - Михалыч протянул Диме бутылку коньяка.

Дима внимательно её осмотрел, поцокал языком и одобрительно сказал:

- Ереван. Почти литр без малого. Настоящий?

- Я пью. Вроде правильный.

- Посуду сюда! - призывно махнул рукой Димон.

- Мне чуть-чуть, я за рулём.

- Ночью-то куда поедешь? - спросила Соня.

Разлили по закоптелым кружкам семилетний янтарь.

- Из дымных кружек дымное питьё

мы пьём за молодое бытие,

не веруя, что может быть кончина.

Бессмертны мы, и нет такой причины,

Чтобы души почувствовать старьё.

- Хороший тост.

И они выпили древнего горного напитка и зажмурили глаза, не закусив, чтоб почувствовать вкус далёких лесов, трав и солнца, в которых вырос дуб, из которого сильные мужчины сделали бочку и заполнили её в давние года очищенным виноградным огнём.

- Лодка - херня, - сказал Александр Моисеевич по-матросски грубо. - Завтра поутру заклеим. Заплаты есть. Не паруса латать.

- Пройдём на второй, - вдавливая большим пальцем табак в трубку, сказал Юрий Осипович. - Теперь будем знать, как надо проходить этот водопад.

- На спущенном баллоне - вот бы не подумал, - ухмыльнулся Юра Кукин во все свои рыжие веснушки и прикурил "приму" от тлеющей веточки. - А чьи это стихи?

Леонид опять виновато пожал плечами.

Откуда прилетела гитара и запелось:


Есть странная печаль в весне первоначальной,

когда последний снег нам бесконечно жаль,

когда в пустых лесах так просто и печально

из дальнего окна доносится рояль...


И искры костра взлетали ввысь и застывали там звёздными скоплениями. И казалось, что и там, рядом с другим солнцем, кто-то сидел у костра и пускал искры в свои небеса. И они, свои и чужие, свивались воедино и порождали ночные созвездия.


И ветер там вершит круженье занавески,

там от движенья нот чуть звякает хрусталь.

Там девочка моя, еще ничья невеста,

Играет, чтоб весну сопровождал рояль.


- Профессор! - спросила девочка Леночка. - А что вы преподаёте?

Юра Кукин подёргал её за косицу:

- Не порть песню, мышонок.

И они продолжили разноголосо:


Ребята, нам пора, пока мы не сменили

веселую печаль на черную печаль,

пока своим богам нигде не изменили,

в программах наших судеб передают рояль.

И будет счастье нам, пока легко и смело

та девочка творит над миром пастораль,

пока по всей Земле, во всех ее пределах

из дальнего окна доносится рояль.


- Нет, правда?

- Михалыч знает с полсотни языков, даже шумерский, - гордо ответила за профессора Оня-Офелия.

- Вау! - воскликнула девочка-мышонок. - Скажите что-нибудь по-шумерски! Ну, пожалуйста!

- Да чтоб я ни сказал, вы же не поверите. Скажете: "Так и я умею". Да и Офелия преувеличивает сильно.

- Нет, ну, правда...

- Не ломайся, Михалыч, - сказал Юра, - не принято...

- Хорошо. Это молитва или пожелание на одной глиняной табличке. Датируется примерно четвёртым тысячелетием до нашей с вами эры. Можно не верить. Можно принять за тост. По-шумерски.

- Давай, Михалыч. Мы поверим, - Юра затянулся, держа сигарету в кулаке.

Профессор пошевелил кадыком, опустил максимально заднюю часть языка вниз к гортани и горлом произнёс какие-то нездешние хриплые звуки.

Все замолкли.

- А ещё раз... - попросил Юра Кукин.

И профессор произнёс ещё раз.

- А что это значит? - распахнув глаза, спросила девочка Леночка.

- Пусть Бог всегда держит твои пятки в своих тёплых руках. Так говорили шесть тысяч лет назад.

Юрий Осипович смышлёно усмехнулся:

- Правильное пожелание, - и красиво пыхнул трубкой.

- Шесть тысяч лет назад... - задумчиво произнёс Кукин. - Всё истлело, а слово выжило. Назло материализму.

- Здорово сказано, ╛- одобрил Александр Моисеевич. - Жаль, Булат не слышит.

- Слышу-слышу, - раздвинув сидящих, шагнул в круг Мэтр. ╛- Напомнишь мне утром - я запишу, пригодятся. У кого есть вкусная сигаретка?

Ему дали сигаретку, ему налили наравне со всеми. И все они пили не пьянея, и пели не уставая. И бутыль из горных лесов всё время оставалась полной.

- Пойдём, - тихо потянула за рукав Леонида Офелия.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Шаг влево, шаг вправо
Шаг влево, шаг вправо

Много лет назад бывший следователь Степанов совершил должностное преступление. Добрый поступок, когда он из жалости выгородил беременную соучастницу грабителей в деле о краже раритетов из музея, сейчас «аукнулся» бедой. Двадцать лет пролежали в тайнике у следователя старинные песочные часы и золотой футляр для молитвослова, полученные им в качестве «моральной компенсации» за беспокойство, и вот – сейф взломан, ценности бесследно исчезли… Приглашенная Степановым частный детектив Татьяна Иванова обнаруживает на одном из сайтов в Интернете объявление: некто предлагает купить старинный футляр для молитвенника. Кто же похитил музейные экспонаты из тайника – это и предстоит выяснить Татьяне Ивановой. И, конечно, желательно обнаружить и сами ценности, при этом таким образом, чтобы не пострадала репутация старого следователя…

Марина Серова , Марина С. Серова

Детективы / Проза / Рассказ
Люди августа
Люди августа

1991 год. Август. На Лубянке свален бронзовый истукан, и многим кажется, что здесь и сейчас рождается новая страна. В эти эйфорические дни обычный советский подросток получает необычный подарок – втайне написанную бабушкой историю семьи.Эта история дважды поразит его. В первый раз – когда он осознает, сколького он не знал, почему рос как дичок. А второй раз – когда поймет, что рассказано – не все, что мемуары – лишь способ спрятать среди множества фактов отсутствие одного звена: кем был его дед, отец отца, человек, ни разу не упомянутый, «вычеркнутый» из текста.Попытка разгадать эту тайну станет судьбой. А судьба приведет в бывшие лагеря Казахстана, на воюющий Кавказ, заставит искать безымянных арестантов прежней эпохи и пропавших без вести в новой войне, питающейся давней ненавистью. Повяжет кровью и виной.Лишь повторив чужую судьбу до конца, он поймет, кем был его дед. Поймет в августе 1999-го…

Сергей Сергеевич Лебедев

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза