Читаем Песенка для Нерона полностью

Прошу прощения, я перешел на профессиональный жаргон. Вы же знаете, кто такой банный пластун? На случай, если нет, то это один тех тех жалких персонажей, которые зарабатывают на жизнь, воруя вещи из раздевалок в общественных банях. Это древняя профессия с богатым культурным наследием и традициями, хотя сам я в ней не особенно преуспел. Главным инструментом этого ремесла является бронзовый крючок, посаженный на длинное, тонкое, гибкое древко, которое можно просунуть через окно, чтобы выудить оттуда кошелек, плащ, шляпу, что угодно. Мне говорили, что самые лучшие изготавливают в Александрии — трезубые, со складным древком, которое легко спрятать под плащом, но в принципе сгодится любой крючок, а за отсутствием крючка всегда можно воспользоваться подходящей веткой.

То есть, если ее можно найти. Ближайшие деревья росли в буковой рощице, где Прекрасные Юные Создания по-прежнему предавались страсти (и это напомнило мне, что нечего залеживаться — это не могло продолжаться бесконечно), поэтому я со всей осторожностью пополз вперед, попутно пытаясь нашарить сломанную ветку. Ничего не нашарилось, но они, вроде бы, меня не слышали, поэтому я осмелился сломать длинный гибкий побег. то, что надо, вплоть до удобной маленькой развилки на конце, которая ничем не хуже модного египетского трезубца из бронзы.

Еще одна примечательная черта среднего юного римского самца: трахаясь на пленере, он непременно снимет одежду — чтобы не запылить ее и не устряпать травяным соком, я полагаю. Чего хорошего, если каждый с первого взгляд сможет сказать, где он был да что делал? Удивительное ханжество для высокородного римлянина, но настоящее благословение для того, кому срочно требуется смена одежды.

Как я уже говорил, особого мастерства во владении пластунским крючком я никогда не проявлял. Настоящие артисты — в этой профессии их зовут щекотунами — способны с закрытыми глазами, стоя на плечах товарища, вытянуть через узкое окно кольцо или брошь.

Мне до этого далеко, но уж с туникой и поясом я кое-как справлюсь. Сандалий этот козел по каким-то причинам не снял, но тут уж ничего поделать было нельзя.

— Ладно, — прошептал я Луцию Домицию, вернувшись к нашей стенке. — Время убираться отсюда.

Мы кинулись назад, пробежали по дороге с сотню шагов в обратном направлении, пересекли речку по набросанным камням, и укрылись в сосновом лесочке. Только здесь мы смогли спокойно осмотреть добычу.

— Неплохо, — сказал Луций Домиций, ощупывая ткань. — Хорошо соткана. Шерсть из континентальной Греции.

Я кивнул.

— А посмотри на пряжечку, — сказал я. — Кость не простая, а слоновая. Давай заглянем в кошелек.

Меньше, чем я ожидал: пятнадцать серебром и немного меди, но нам каждое лыко в строку, как говаривала моя старушка-мать.

— Ладно, — сказал Луций Домиций. — Давай-ка я их примерю.

У меня были несколько другие планы.

— Ты? — сказал я. — Даже не начинай. Хочешь перекинуться в новое, иди и сам сопри.

— Не будь дураком, — ответил Луций Домиций. — Задумайся хоть на секундочку. У нас одна дорогая туника на двоих, правильно? Поэтому один должен стать хозяином, а другой его верным рабом. Ты правда думаешь, что тебя можно принять за модного городского хлыща?

Тут он был прав, увы. Греки с италийскими рабами попадаются нечасто, даже на Сицилии.

— Хорошо, — пробормотал я. — Но только до тех пор, пока мы не найдем город с портняжной мастерской. Понял?

Он ухмыльнулся.

— Посмотрим, — сказал он, стягивая тунику через голову. — Так вот... — продолжал он, залезая в обновку, но где-то на середине она застряла. Она была слишком мала для него.

— Ты что-то говорил, — сказал я.

Он попробовал еще раз, и сдался после зловещего треска расходящегося шва.

— Ладно, — уступил он. — Попробуй ты. Хотя она и тебе, наверное, маловата.

На мне она сидела как перчатка. Ну, скажем, как маленькая перчатка, но по крайней мере мне удалось просунуть голову сквозь ворот, не разорвав ее в клочья.

— Ну вот, — сказал я, — как я выгляжу?

— Как греческий щекотун, который только что подрезал рубашку у римлянина, — ответил он. — Думаю, сможешь сойти за разбогатевшего вольноотпущенника, если не будешь светить ухом.

Меткое замечание, которое показывает, что когда надо, он был очень даже внимателен к мелочам. Верный способ отличить настоящего вольноотпущенника: у него на ухе должно остаться заросшее отверстие от серьги. Бесплатный совет для вас, на тот случай, если придется иметь дело с бродягами и неразборчивыми типами.

— Пойдет, — сказал я. — Хорошо, я состоятельный вольноотпущенник в деловой поездке, а ты мой личный помощник. Чем мы занимаемся?

Он немного подумал.

— Сушеная рыба?

— Так далеко от моря? Не пойдет. Что еще есть на Сицилии?

— Пшеница, — сказал Луций Домиций, пытаясь припомнить уроки географии, — шерсть, смоквы. Сыр. Сицилийский овечий сыр, такие здоровенные круги с тележное колесо в известковой корке.

— Сыр подойдет, — сказал я. — Договорились, я мавританский торговец сыром...

— Ох, ради всего святого.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Раковый корпус
Раковый корпус

В третьем томе 30-томного Собрания сочинений печатается повесть «Раковый корпус». Сосланный «навечно» в казахский аул после отбытия 8-летнего заключения, больной раком Солженицын получает разрешение пройти курс лечения в онкологическом диспансере Ташкента. Там, летом 1954 года, и задумана повесть. Замысел лежал без движения почти 10 лет. Начав писать в 1963 году, автор вплотную работал над повестью с осени 1965 до осени 1967 года. Попытки «Нового мира» Твардовского напечатать «Раковый корпус» были твердо пресечены властями, но текст распространился в Самиздате и в 1968 году был опубликован по-русски за границей. Переведен практически на все европейские языки и на ряд азиатских. На родине впервые напечатан в 1990.В основе повести – личный опыт и наблюдения автора. Больные «ракового корпуса» – люди со всех концов огромной страны, изо всех социальных слоев. Читатель становится свидетелем борения с болезнью, попыток осмысления жизни и смерти; с волнением следит за робкой сменой общественной обстановки после смерти Сталина, когда страна будто начала обретать сознание после страшной болезни. В героях повести, населяющих одну больничную палату, воплощены боль и надежды России.

Александр Исаевич Солженицын

Проза / Классическая проза / Классическая проза ХX века