Биография Песталоцци, написанная Пинкевичем, конечно, очень политизирована. Автор анализирует героя, родившегося в середине XVIII века, только с одной позиции: насколько тот «народен». Поэтому Пинкевич, скажем, всячески приветствует создание нашим героем народных школ и искренно расстраивается за Песталоцци, что тот не отказался получить награду из рук российского императора.
Но я очень благодарен Альберту Петровичу за то, что он столь серьезно изучал биографию моего героя. Многие факты из его книги я с удовольствием использовал.
Советская власть видела в Иоганне Генрихе Песталоцци лишь педагога, который создавал народные школы и чей опыт работы с беспризорниками можно использовать. Она не желала замечать универсальности его метода и возможности его использования в обычных школах применительно к обычным детям.
Чем менее актуальным становился вопрос о воспитании беспризорников, тем менее интересным становился наш герой для советской власти.
Дошло до того, что в «Педагогической энциклопедии», вышедший в свет в 1966 году, было сказано, что при рассмотрении метода природосоответствия с позиций марксизма-ленинизма (напомню, что ни с каких иных позиций в те годы ничего не рассматривалось) выясняется, что данный метод не может иметь никакого отношения к науке в силу своей идеалистической сущности[3]
.На самом деле, основное противоречие между взглядами Песталоцци и марксизмом-ленинизмом очевидно. Тут ведь одно из двух: либо человеком должно руководить то, что заложено в нем природой; либо «партия — твой рулевой», популярный лозунг того времени. Партия или природа.
К тому же основной посыл Песталоцци: только свободное воспитание детей, когда ученик не чувствует себя рабом учителя, может образовать счастливых и свободных людей. А это уж, разумеется, совсем не близкий советской власти подход к
Большевики не стали вычеркивать Песталоцци из истории педагогики, они просто трактовали его наследство так, как им казалось правильным.
Надо признать, что в СССР были изданы некоторые произведения нашего героя, которые, признаемся, неподготовленному читателю осилить очень непросто. Как создателя народных школ его изучали в педагогических вузах.
В наше время ситуация не сильно изменилась. Имя Иоганна Генриха Песталоцци известно всем, кто хотя бы немного интересуется педагогикой. Суть его открытий и методики знают немногие.
Я довольно давно увлекся наследием швейцарского гения, и все это время — лет десять, если не больше, выступая в школах, я непременно спрашиваю учителей: «Вы знаете, кто такой Песталоцци?» Ответ: «Да». «Вы знаете, в чем суть его открытий?» За это время ни один российский педагог — повторяю: ни один! — не смог мне объяснить этой сути. Никто не знает ни об элементарном образовании, ни о методе природосоответствия.
Я совершенно убежден: понимание абсолютно невероятной судьбы Песталоцци и его открытий в области педагогики может быть интересно всем любознательным людям, но в особенности тем, кто интересуется вопросами практической педагогики. Я имею в виду не только учителей, но и пап-мам, дедушек-бабушек. Поверьте: Песталоцци — уникальный советчик в деле общения с детьми. Его взгляды не только не устарели, а, кажется, наоборот: сильно обгоняют сегодняшнее образование.
Конечно, моя задача как биографа — постараться постичь судьбу совершенно невероятной личности. У меня нет цели: подробно проанализировать его педагогические открытия и его метод. Однако понять его личность, его взгляды, наконец, его душу — без его книг, как вы понимаете, невозможно.
И тут появляется вопрос. Он всегда возникал у меня, когда я читал книги этой замечательной серии: «Насколько можно верить тому, что автор пишет о своем герое? Что тут правда, а что фантазия?»
Наверное, люди, работающие в жанре биографии, этот вопрос давно для себя решили, а передо мной он встал с первозданной силой, когда я сел писать о Песталоцци.
Тогда пришлось отвлечься от компьютера и постараться вспомнить, какие книги серии «ЖЗЛ» оказали на меня самое сильное воздействие. Оказалось, что таких биографий две.
Вообще, хороших книг из знаменитой серии «ЖЗЛ», разумеется, в разы больше, но я — о тех, что были прочитаны в юности, то есть в ту пору, когда книжное слово еще не утратило способность диктовать тебе жизненные ценности, помогающие строить собственную жизнь.
Это книги Ричарда Олдингтона о Стивенсоне и Михаила Булгакова о Мольере.
Что в них — правда, а что — вымысел?
А что правда и что вымысел, когда мы рассказываем кому-то о встрече, случившейся какую-то пару дней назад?
В общем, мы не врем, правда? Только вот тут чуть сместил акценты, тут что-то прибавил для красоты рассказа, а вот тут недосказал, дабы не портить общего впечатления. Мы ведь не предлагаем слушателю документальный рассказ о прошедшей беседе, но передаем наше общее о ней представление. Не так ли?