На протяжении всей истории России самодержавие обладало таким всемогуществом, что буквально любой её период, кажется, был неразрывно связан с каким-нибудь правителем и неизменно управлялся его волей. Роль государства, олицетворяемого царём, так огромна, что всякая другая руководящая или направляющая сила воспринимается как исключение. С тех пор как в XV в. возникло Московское государство, времена, когда царь и государство теряли способность контролировать события, выпадали лишь изредка. Поэтому Великая смута или революции 1917 г. служат примером кратких и нехарактерных периодов в прошлом России, в то время как эпоха того или иного правителя, – будь то Иван Грозный, Пётр Великий или Сталин, – обозначаемая именем властителя как термином, лучше вписывается в русское понимание истории. Христианство пришло на Русь, когда князь силой окрестил своих подданных; учёные спорят о том, развилось ли крепостное право органически или скорее было введено несколькими князьями, сменявшими друг друга у власти; иконоборец Лев Толстой в «Войне и мире» счел необходимым упорно и обстоятельно отрицать историческую роль лидера. Формула «эпоха такого-то» актуальна даже в отношении временщиков – отсюда выражения «бироновщина», «аракчеевщина», «ежовщина».
Это общее правило нигде не проявляется с такой очевидностью, как при рассмотрении истории Санкт-Петербурга. Само существование города свидетельствует о воле и замысле Петра Великого, и, даже нося имя Ленина, Петербург не мог укрыться от всевидящего ока и грозной тени Медного всадника, хотя фактически мало осталось от того Санкт-Питер-Бурха, который создал в своем воображении и воплотил в жизнь Пётр. Ещё больше, чем с именем Петра, город связан с именем Александра Сергеевича Пушкина. Хотя Пушкин не был политическим лидером, мифологизированная память о его могущественном влиянии на русскую культурную жизнь лишь крепнет со временем. Горы книг и статей несут в своих названиях слова «пушкинский Петербург» во всевозможных вариантах. Эпоха Николая I, злого гения Пушкина, тоже оставила свой след в архитектуре, в характере и репутации города с его просторными плац-парадами и белоколонными казармами, с унифицированной бюрократией и холодной официальностью. В настоящем же исследовании Петербург рассматривается как город, развивавшийся под властью Екатерины Великой.
Екатерина, безусловно, была энергичной правительницей. Историки давно воздали должное её заботе о развитии русских городов, её пониманию того вклада, который вносят города в благополучие и процветание государства и его граждан, её законам, призванным упорядочить городскую жизнь. Проводя почти всё время в Петербурге, императрица не могла до какой-то степени не быть в курсе того, как устроена его повседневная жизнь, как она меняется в зависимости от времён года. Знала государыня и о том, какое впечатление производит город на приезжих иностранцев, и о том, каково его экономическое и политическое значение для всей страны. И хотя Екатерина воздерживалась от того, чтобы претендовать на славу созидательницы Петербурга, она явно старалась разными способами отметить его печатью своего царствования.
Но была ли рука императрицы главной силой, формировавшей город в последней трети XVIII в.? Имели ли принципы и правила, которые внедряли в городскую жизнь екатерининские чиновники, решающее значение для темпа и характера его роста? Словом, оставался ли при ней Петербург «спланированным городом» хотя бы в той же мере, как до нее? Крепко ли власти держали в руках бразды правления городской жизнью? Иначе говоря, насколько Петербург в реальности был тем, чем он казался (и чем его повсеместно считали) – творением государства, воплощением взглядов власти на общество, экономику и культурную жизнь.