Ссоры всегда начинались с того, что Шарлотте передавали очередное прошение. А прошений было много — весь высший свет обеих столиц был так или иначе затронут. Получив письмо от престарелой матери, больного отца или, что еще хуже, беременной жены арестованного, Шарлотта срывалась с места и летела к нему в кабинет. Меланхолическая птичка превращалась в тигрицу. Она требовала одного: немедленно помиловать, немедленно отпустить.
— Мы не должны действовать и даже рассуждать, не думая о государственных интересах! — в десятый раз объяснял Николай Павлович. — Людей, совершивших преступление против государства, надобно наказывать. Иначе государство перестанет существовать. Суд решит…
— Суд решит всех казнить, — кричала Шарлотта, — я слышу эти разговоры отовсюду. А мы христиане и должны прощать!
Когда жена кричала, он всегда усиливался говорить как можно тише, дабы понизить градус ссоры.
— Лоттхен, ты хочешь добиться анархии — раз, действовать противу закона — два… и проявлять те черты деспотического самовластья, противу коих они и выступили…
— Как ты можешь быть бездушным, когда речь идет о людях, Ник! Ты сейчас мне тут высказываешь свою противную логику…
— Логика есть логика…
— Противно, противно, — восклицала она, — говорить о логике, когда у людей есть дети!
— Если у людей есть дети и они об этом помнят, — еще тише произнес Николай Павлович, — они не вступают в тайные общества…
— Но надо же и прощать ошибки!
Он смотрел на нее, и каждый раз его болезненно трогала ее худоба, красные пятна, которые в последнее время все чаще выступали на ее впалых щеках, дрожание головы, наконец. Он каждый раз понимал, что его жене сделали больно, а это было гораздо хуже, нежели бы физически пострадал он сам. Всякий раз он сознавал себя виноватым, что не защитил, и всякий раз приходилось сдерживать в себе животную ярость и желание мстить. Этого нельзя, это роскошь. Ежели суд над мятежниками будет воспринят как месть, тут уже и всему царствованию конец — он никогда ничего не добьется, и все труды его будут напрасны. Единственным средством против сего видел он максимально устраниться самому от процесса. Потому и назначил столь представительный суд — никогда еще в России такого не было. 68 человек. Все сенаторы. Все советники. Синод. Все. Только не он. Но как объяснить?
— Оставь прошение, — говорил он, — я посмотрю.
Он и правда смотрел. В последние дни тон прошений был пронизан истерическим накалом. Некоторые письма были невнятны, как будто бы их писали больные, помешанные от горя люди. Он понимал, что читать их вредно — он потом надолго терял ясность соображения, заражаясь сумасшествием от этих густо исписанных листков. Не читать их было нельзя — они как будто притягивали его.
Но самое страшное был Рылеев. Этот золотушный человечек с горящими черными глазами изводил его. Он ему снился, и во сне Николай Павлович спорил с ним и кричал на него в голос. Его надобно было казнить — по тем признаниям, каковые он сделал. Но вместе с тем, мысли о нем поднимали в душе Николая Павловича такую бездну сырых, не поддающихся анализу эмоций, что он испытывал какое–то подобие физической боли. Он бесился. Как будто бы Рылеев в своей камере днем и ночью издевался над ним, искушал его…
Недавно рано утром он гулял с собакой, задумался и, неизвестно как, сломал толстый, обмотанный кожей стек. Он стоял посреди аллеи, бессмысленно глядя на обломки. Потом долго не мог вспомнить об этом без дрожи. Невыносимо.
ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ, 9 ИЮЛЯ 1826 ГОДА
Вне разрядов — четвертование. Первый разряд — смертная казнь (отсечение головы). Второй разряд — политическая смерть, т. е. положить голову на плаху, затем ссылка на вечную каторгу. Третий разряд — вечная каторга. Четвертый разряд — каторга на 15 лет, поселение. Пятый разряд — каторга на 10 лет, поселение. Шестой разряд — каторга на 6 лет, поселение. Седьмой разряд — каторга на 4 года, поселение. Восьмой разряд — ссылка на поселение. Девятый разряд — ссылка в Сибирь. Десятый разряд — лишение чинов, дворянства и запись в солдаты с выслугою. Одиннадцатый разряд — лишение чинов и запись в солдаты с выслугою.
ЦАРСКОЕ СЕЛО, 10 ИЮЛЯ 1826 ГОДА
«Указ Верховному уголовному суду: Рассмотрев доклад о государственных преступниках, от Верховного уголовного суда нам поднесенный, мы находим приговор, оным постановленный, существу дела и силе законов сообразным. Но силу законов и долг правосудия желая по возможности согласить с чувствами милосердия, признали мы за благо определенные сим преступникам казни и наказания смягчить нижеследующими в них ограничениями: