— Определим понятие
Ни намека на улыбку. Если у нее есть чувство юмора, то за еще более крепкой броней, чем ее тело.
— Ты в самом деле доктор? — Слово «доктор» звучало у нее, как будто описывало что-то странное и неприятное, чтобы не сказать злое и извращенное.
Он сгорбил плечи, раздумав ими пожимать.
— Зависит от того, кого вы слушаете, я полагаю.
Эта конкретная тема очень ему не нравилась в трезвое утро.
— Какого рода вы похититель, мой ангел? — спросил он, чтобы сменить тему. — Что вы рассчитываете от меня получить? И собираетесь ли вы мне сказать ваше имя, или я должен называть вас просто «мадам Шанхай»?
— Смысл имеет только один вопрос. Меня зовут Сцилла.
При этом имени Марши навострил уши.
— А, так вы были когда-то прекрасной девой, превращенной потом в чудовище?
Сцилла нахмурилась сильнее:
— Что ты этим хочешь сказать?
— Греческая мифология.
Ноль реакции. Наверное, не интересуется классической литературой. Немногие интересуются.
— «Одиссея» Гомера, — объяснил он. — Сцилла была прекрасной девой, которую превратили в чудовище. Двенадцать ног в виде щупалец. Шесть голов, в каждой три ряда зубов, и бешеный аппетит на моряков. «Уж ни бессмертным, ни смертным не радует более взора» — что-то в этом роде. Такой стала бедная Сцилла, когда ее превратила волшебница Цирцея. Цирцея видела в ней соперницу в любви к одному тритону, кажется, Главку. Превратив Сциллу в чудовище, она резко понизила ее привлекательность.
Сцилла ничего не сказала. Марши никак не мог бы сказать, что она думает — если думает. Кофе у него остыл, и он отпил глоток. Потом спросил:
— А вам кто-то дал это имя?
— Брат Кулак, — ответила она, почти сразу смутившись. С ее лица исчезло всякое выражение, и она лишь смотрела невидящими глазами мимо Марши, как робот, попавший в обстоятельства, не предусмотренные его программой.
Ему стало несколько любопытно, и бренди начало создавать знакомое уютное жужжание в голове; и Марши откинулся в кресле посмотреть, что будет дальше.
Имя его было центром всей жизни и действий Сциллы. Она произносила его миллион и больше раз. Но когда она назвала его в ответ на вопрос неверного, на вопрос, который никто никогда ей раньше не задавал, — внезапно ее охватила выворачивающая двойственность, твердое самоощущение вдруг натянулось в разные стороны, бросив ее посередине.
Она всегда была Сциллой.
Она была ангелом.
Она служит Брату Кулаку.
Брат Кулак изрекает Волю Господа.
Голос его — голос Бога. Слова его — слова Бога.
(АНГЕЛ МЕРТВА. МЕРТВА. ТЕБЯ ЗОВУТ СЦИЛЛА. СЦИЛЛА. ТЫ АНГЕЛ. АНГЕЛ. ТЫ БУДЕШЬ ЛЮБИТЬ МЕНЯ. ЛЮБИТЬ МЕНЯ. ТЫ БУДЕШЬ ПОВИНОВАТЬСЯ МНЕ. ПОВИНОВАТЬСЯ. КТО ТЫ?)
Об этом Брат Кулак предупреждал ее тысячу раз. Грех и зло повсюду, они проникли в плоть и кровь каждого человека. И даже ангел — достаточно человек, чтобы стать их добычей.
Ее одолевали сомнения. Не слаба ли она для задачи, которую дал ей Брат Кулак?
Он велел ей покинуть свое место рядом с Ним. Приказал оставить безопасный Эдем Ананке и отправиться в Мир Профанов, чтобы доставить к Нему этого неверного Марши. Бесовское искушение оспорить Его указ было невыносимым. Оставить Его незащищенным и уязвимым — это было против всех ее инстинктов.
Но он был Брат Кулак, а она — ангел Его. Воля Его должна быть исполнена. Неповиновение — чернейшее из богохульств.
И потому она покорно повиновалась, приказ разрешил конфликт.
Разрешил, но не уничтожил. Она покинула дом и рискнула жизнью и душой, чтобы захватить Марши, но конфликт тлел угольком сомнения глубоко в тайниках ее сердца.
Угольком, который заставлял гадать, какая может быть польза Ему от пьяницы-неверного. А это вело к мысли…
Не мог ли ошибиться Брат Кулак?
Эта мысль отозвалась судорожным взрывом боли и тошноты, скрутившим внутренности, как смертельный яд. Тело ее напряглось, каждая мышца превратилась в дрожащий узел. Чашка в ее руках разлетелась вдребезги, когда руки сжались в кулаки.