– Мне слишком многое нужно было скрыть, – сказал он. – Я с ужасом представлял, как ко мне отнесутся люди, как спросят: «Есть ли в тебе хоть что-то человеческое?» Держать это в себе было очень трудно. Вначале я не придавал особого значения этому обману. Ложь была частью моего плана, и я пошел на нее сознательно. Но теперь меня окружают люди, возбуждающие во мне желание быть честным. Смотря на них, я хочу быть порядочным. И поэтому я почувствовал, что мне нужно рассказать правду. Теперь мои друзья – это честные люди. Я начал понимать, что такое – быть честным. И чувствую ужасную вину за все, что сотворил.
Я был больше верен охранникам, чем собственной семье. Все мы там шпионили друг за другом. Я знаю, если я расскажу правду, люди будут смотреть на меня с презрением.
У людей с воли очень неправильное представление о том, что происходит в лагерях.
Шин сказал, что не ждет прощения за то, о чем сейчас собирается рассказать. Он сказал, что и сам не может простить себя. Казалось, ему хотелось не только загладить вину, но и сделать нечто большее. Он хотел объяснить (даже понимая, что рискует подорвать этим признанием доверие ко всем своим свидетельствам), как лагерная жизнь искалечила в нем человека.
Он сказал, что если благодаря ему люди смогут понять, что лагеря для политзаключенных творили (и продолжают творить) с душами рожденных за колючей проволокой детей, он сможет не только искупить свою вину, но и почувствовать, что не зря прожил жизнь.
Глава 5. Мать пытается бежать, версия 2
Эта история начинается на день раньше, в пятницу, 5 апреля 1996 года.
Ближе к концу учебного дня учитель сделал Шину неожиданный сюрприз. Он разрешил ему в эту ночь не оставаться в общежитии. Шин мог пойти домой и поужинать с матерью.
Таким образом учитель решил поощрить Шина за хорошее поведение. Проведя уже два года в школьной общаге, Шин начал понимать, что к чему. Он стал меньше отставать от одноклассников, реже терпеть побои и чаще стучать.
На самом деле Шину не очень-то хотелось проводить ночь в материнском доме. Их отношения не улучшились и после того, как он его покинул и стал жить отдельно. Он до сих пор не верил в ее заботу, да и она в его присутствии сильно напрягалась. Тем не менее, поскольку учитель сказал идти домой, надо было идти домой.
Шина, конечно, удивило, что его отослали домой, но еще больший сюрприз ждал его там. Дома оказался и его брат Хе Гын. Он работал на цементной фабрике, расположенной в нескольких милях от дома, в юго-восточной части лагеря. Хе Гыну в этот момент был уже 21 год, он больше 10 лет жил вне дома, Шин его почти не знал и очень редко видел.
Шин знал о брате только одно: тот был не слишком-то хорошим работником. Ему редко давали разрешение отлучиться с фабрики и повидаться с родителями. Должно быть, подумал Шин, он наконец сделал что-то правильно, раз его отпустили домой.
Мать Шина появление младшего сына перед ужином совсем не порадовало.
– Ой, ты пришел домой, – просто произнесла она.
Потом она взяла единственную в доме кастрюлю и приготовила жидкую кашу из ежедневной продуктовой нормы в семьсот грамм кукурузы. Взяв по ложке и миске, все трое уселись ужинать на кухонном полу. Поев, Шин отправился спать.
Проснулся он, услышав голоса в кухне. Ему стало интересно, что там задумали брат с матерью, и он заглянул в дверную щель.
Мать варила рис.
В результате же хронической нехватки продовольствия рис стал пропадать и из рациона «свободных» жителей КНДР. Особенно это коснулось тех, кто принадлежит к враждебному классу. Многие юные перебежчики с Севера, прибывая на Юг, рассказывают, что дома им без конца снился один и тот же сон: они сидят всей семьей за столом и едят теплый рис. В среде пхеньянской элиты одним из самых вожделенных статусных символов является электрическая рисоварка.
Наблюдая, как мать готовит рис, Шин догадался, что она, должно быть, по зернышку воровала его на ферме, где работала, а потом прятала где-то в доме. Его охватила жгучая злоба. Но он продолжал подслушивать.
В основном говорил брат. Шин услышал, что Хе Гыну никто не позволял вернуться домой. Он ушел с цементного завода без разрешения, потому что сильно в чем-то проштрафился.