Недаром же и в послевоенные десятилетия поэты фронтовой плеяды всегда оказывались на гребне важнейших событий, являя собою пример гражданской активности и понимания насущных проблем современности. А лирический характер, который сложился в стихах поэтов-фронтовиков в его наиболее типических чертах, привлекает своею зрелостью, общественным темпераментом и целеустремленностью. В нем отложилась биография поколения, которому выпала главная тяжесть минувшей войны и которое понесло огромные, невосполнимые потери. И когда Михаил Львов говорит: «У каждого есть в жизни высота, которую он должен взять когда-то», то он опирается на свой опыт, на опыт своего поколения. Об этом говорит не только военная терминология и участие в войне, но и последующая тридцатилетняя биография сверстников Львова.
Разумеется, главной и величайшей проверкой характера, идейной и нравственной закалки стала для этого поколения война. «Я на войне под гул раскатов еще безусым, молодым, пройдя нелегкий путь солдата, стал преждевременно седым», — пишет Л. Шкавро. Но для того, чтобы позднее уже, в зрелые годы сказать: «Россию ж без красного флага представить никак не могу», надо было поэту, его поколению в иных обстоятельствах проявить свой боевой и деятельный характер.
Поэзия 50, 60 и 70-х годов развивалась сложными путями, было время, когда она выходила на авансцену литературного развития, чтобы затем уступить ведущее место прозе. Популяризации поэзии способствовала эстрада, встречи поэтов с читательской аудиторией в клубах и концертных залах. Эстрада подняла тонус гражданственности, нацелила поэзию на актуальные проблемы современности, но она же отрицательно повлияла на эстетические критерии стиха, поощряла некоторую облегченность эстетического вооружения поэзии. Не замедлила сказаться и реакция на это явление — довольно явственно обозначившаяся к концу 60-х годов тенденция возврата к классическим традициям, к гармоническим формам стиха.
Все эти веяния последних лет в той или иной мере не миновали и поэтов Урала, хотя поэтическая волна 50-х годов не выявила здесь ярких дарований. Можно сказать, что развитие поэзии на Урале шло более спокойно, без крутых подъемов и спадов.
И лишь несколько позднее стало очевидно, что в размеренном ритме литературной жизни созревали, набирали сил поэты самобытные и значительные. Это и манси Юван Шесталов, и русский Валентин Сорокин, и удмурт М. Покчи-Петров, и ненец Леонид Лапцуй, и удмурт Флор Васильев…
Понимаю, что перечислением имен не так уж много можно сказать, тем более что оно всегда чревато и неполнотой, и ошибками. Но есть же бесспорные поэтические удачи, которые могут подтвердить общий тезис о появлении новой сильной генерации поэтов, выходцев с Урала.
«Языческая поэма» Шесталова включает в себя эпические сюжеты и лирику, предания и легенды, художественную прозу и публицистику. Такое соединение придает ей черты национального эпоса — раскрывает многообразие и богатство народной жизни. Масштабный охват действительности, трепетное ощущение современности, самая непосредственная связь с нею, волнующее лирическое чувство и ищущая мысль выводят «Языческую поэму» в ряд заметных явлений литературы.
Валентин Сорокин с достоинством русского мастерового человека дает такую автохарактеристику:
Я стоял у огня.
Плавил кремний и резал,
Потому у меня
Руки пахнут железом…
Я стоял у огня
Между тьмою и светом.
Потому у меня
Возле сердца планета.
Есть в лирическом герое Сорокина довольно редкий сплав (редкий в поэзии, но не в жизни) крестьянской, деревенской исходности с гордым сознанием рабочего человека, закалявшего «выправку и душу у железа, камня и огня». И о чем бы потом ни писал поэт, какие бы новые образы ни возникали в его стихах — ядро характера, его первооснова остаются неизменными. На такой основе строится прочное здание поэзии боевой, активной современной.
…Урал, Приуралье и Зауралье! Вокруг русского корня и его могучего ствола здесь ветвятся деревья разных пород. Этой незатейливой метафорой я хотел еще раз обратить внимание на многонациональный состав уральской поэзии. Национальные поэзии народов России, географически тяготеющих к Уралу, представлены крупными именами. Естественная же близость этих народов нашла отражение в исторической судьбе, в характере отношений меж ними, в той великой и неразрывной дружбе, которая ныне связывает все малые и большие народы Советского Союза с русским народом. Это искренне и взволнованно выразил башкирский поэт Мустай Карим:
Не русский я, но россиянин. Ныне
Я говорю, свободен и силен:
Я рос, как дуб зеленый на вершине,
Водою рек российских напоен.
Своею жизнью я гордиться вправе —
Нам с русскими одна судьба дана.
Четыре века в подвигах и славе
Сплелись корнями наши племена.
Ему вторят поэты других национальностей, посвящая строки любви и признательности русскому народу, коммунистической партии, вождю революции Ленину. Как символ единства и общей веры увидел Ханиф Карим высеченный рукою мастера-резчика на высокой скале «среди Уральских гордых гор» портрет Ленина.
Встает над родиной заря,
Парят орлы.