Ленинизм возник тогда, когда последняя стадия развития международного капитала переросла в очевидное безумие. (Вспомним результаты войн за последние пятьдесят лет.) Аккумуляция и концентрация [капитала] возрастали в геометрической прогрессии, система кредитов нивелировала феодальные остатки европейской государственности, и на фоне множества глупейших противоречий на горизонте все яснее очерчивался силуэт международного банкира-магната, нового феодала индустрии, парламентской демократии и денег[399]
.Суть этой последней империалистической фазы состоит в контрасте между быстрым развитием науки, с одной стороны, и феодально-банковскими и устаревшими экономическими отношениями — с другой. Применение принципов биологии к теории классовой борьбы за существование и эволюцию так же, как и к анализу происхождения морали, наводит на мысль об относительности этических норм (Дарвин, Маркс, Ницше). Наука с головокружительной скоростью приближается к разгадке материи и аналитически вторгается в нее посредством телескопа и микроскопа. Солнечные пятна и туманности в созвездиях Ориона и Андромеды видны через окуляр направленного человеком инструмента точно так же, как микробы в крови и больных легких. Радий проникает в материю и открывает перспективу не поддающихся измерению быстрых движений атомов, а электрическая энергия передвигает массы и овладевает всем пространством земли. Паровые машины преодолевают расстояния между отдаленными географическими точками, почта, телеграф, железные рельсы, телеграфные провода и антенны Маркони создают ощущение единого общемирового пространства. Наша Земля уже не ограничивается исключительно средиземноморской котловиной Антики или изолированным пятном цивилизации (Халдея, Сирия. Египет, арабская средиземно-морская зона), но становится всеобщим пространством земного шара, и возникают первые признаки синтеза. В сумерках невежества и патриархальной психологии средневекового прошлого, в то время, когда в мозгу миллионов жителей Европы все еще царит мрак непризнания истины Галилея, когда в церквях господствуют деревянные статуи богов, в воздухе носятся привидения, ведьмы, колдуны, святые и вампиры, при [сохранении] феодального суверенитета и римского принципа частного права и отношений хозяина и раба античной эпохи, в момент, когда в Европе господствует право меча («ius gladii») и принцип войны, движение этих грандиозных масс выдвигает, как в давние времена Парсифаля, закованных в латы героев, и эти рыцари света и фанатичной веры в прогресс и святое таинство разума преодолевают тьму и нагромождение допотопных гигантских предрассудков. Их победа — не мистерия некоего таинственного ритуала, как это было тысячу лет назад, когда, как и сегодня, Европа на рубеже тысячелетия замерла в ожидании своей гибели; их победа — не механический бунт обреченных рабов-галерников во главе со Спартаком, которые восстали две тысячи лет назад, чтобы разбить оковы, цепи и кандалы.
Это — сознательный волюнтаризм и конструктивность культуры, не изолированной географически, классово синтетической и не ограниченной лингвистически базы новых всечеловеческих усилий. Признаки этих новых устремлений появляются вот уже более ста пятидесяти лет. Боги и религии умирают уже с середины восемнадцатого века. Развитие техники в одном десятилетии девятнадцатого века дало результаты, превосходящие итоги пяти тысячелетий. Интересы индустриализированных классов переплавляют языки и народы на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков в нечто единое. Порядок и международный надгосударственный контроль международного производства и товарообмена превращаются в основное условие организации жизни, и эти тезисы уже во втором десятилетии двадцатого века становятся политическими лозунгами ежедневной борьбы. В наши дни[400]
планета Земля превращается в относительно небольшой шарик, экваториальный пояс которого можно обогнуть за несколько дней пути. Расстояния покорены абсолютно (Е = 45 000 км/сек). Пространство, время, климат, вода, ветры, богатства, капитал, деньги, товары, машины, тягловые животные в двадцатом столетии оказываются во власти человека.